Эксклюзив
Кокошин Андрей Афанасьевич
15 мая 2015
2239

Андрей Кокошин: Дискуссии о характере будущей мировой войны и свечинские прогнозы

Глава 5 из книги А.А. Кокошина «Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего». – М.: Издательство Московского университета, 2013.
О соотношении войн классовых и войн национальных. – Свечин о будущей войн как о затяжной и очень тяжелой. – «Ленинград как Севастополь будущей войны». – Оценки Энгельса относительно характера будущей мировой войны. – Свечинское предвидение о германской военной стратегии и судьбе Польши. – Тухачевский о германской угрозе. – Свечинские предсказания об использовании военно-воздушной мощи Японией. – Несбывшиеся предположения Свечина. – Шапошниковские оценки прогнозаСвечина

*       *       *

Одним из центральных вопросов о характере будущих войн в 1920-е – первой половине 1930-х гг., как уже говорилось, был вопрос о соотношении войн классовых (революционных) и войн национальных. Тогдаво взглядах советских партийно-государственных руководителей, высшего командного состава, а тем более политработников РККА и РККФ доминировали идеологизированные представления о будущих войнах, в которых предстояло принять участие Советской России, Советскому Союзу: они виделись прежде всего как войны классовые. Это нашло свое отражение в выступлениях Л.Д. Троцкого, И.В. Сталина, М.Ф. Фрунзе, М.Н. Тухачевского и др. Важное место в этих идеологемах занимали расчеты на неустойчивость тыла капиталистических государств, вплоть до надежды на восстания в этих государствах рабочих и крестьян при приближении Красной Армии с ее освободительной миссией*. В целом ряде случаев такие идеологемы закладывались и в оперативно-стратегическое планирование. В любом случае они присутствовали в партийно-политической (агитационно-пропагандистской) работе РККА и РККФ вплоть до конца 1930-х гг., когда «революционный романтизм» во внешнеполитическом и политико-военном мышлении в СССР в целом уже был преодолен, да и многие «революционные романтики» были либо физически уничтожены Сталиным, либо сидели в лагерях, либо были высланы из страны. Однако общественное сознание не избавилось от таких идеологем ни после советско-польской войны 1920 г., ни даже после советско-финской войны 1939/40 г., в которых поведение поляков и финнов было прямо противоположным тому, что постулировала советская пропаганда.

Большевики считали, что после Октябрьской революции 1917 г. началась эпоха мировой про­летарской революции, когда отсутствие объективных усло­вий в отдельных странах не является непреодолимым препятствием для ее свершения, поскольку система миро­вого империалистического хозяйства «в целом уже созрела». В марте 1919 г. по инициативе В.И. Ленина в Москве был образован Коммунистический Интернационал (Коминтерн, 3-й Интернационал) в качестве центра для объединения международного рабочего движения.

РКП(б) определила и стратегиче­скую цель, которая, в отличие от часто меняющейся такти­ки, должна была оставаться неизменной вплоть до ее достижения. По словам Сталина, следовало использовать диктатуру пролетариата в СССР «как опорный пункт для преодоления империализма во всех странах», а ее армию – как орудие освобождения трудящихся[1]. Партия пролетариа­та, чтобы сыграть роль боевого штаба, должна вооружиться революционной теорией и уметь использовать благоприят­ный момент. Таким моментом большевики считали империалистиче­скую войну. Сталин считал, что такая война «замечательна» в том отношении, что «ведет к взаимному ослаблению империалистов, к ослабле­нию позиции капитализма вообще, к приближению момента пролетарской революции, к практической необходимости этой революции»[2].

Весьма примечательны рассужде­ния М.В. Фрунзе, писавшего в 1921 г. в статье о военной доктрине Красной Армии: «При пер­вом удобном случае волны буржуазного, капиталистичес­кого моря, окружающие наш пролетарский остров, вновь ринутся на него, стремясь смыть все завоевания пролетар­ской революции. И в то же время пламя революционного пожара все чаще и чаще вспыхивает в разных странах буржуазного мира, и грозный топот готовящихся к штурму его пролетарских колонн говорит о каких-то попытках и с другой стороны». При этом Фрунзе делал однозначный вывод о неизбежности войны с самыми решительными це­лями: «Это противоречие может быть разрешено и изжито только силой оружия в кровавой схватке классовых вра­гов. Иного выхода нет и быть не может»[3].

Аналогичную точку зрения в том же 1921 г. высказывал М.Н. Тухачевский. По его словам, «советская Россия явля­ется распространителем социалистической революции для всего мира»[4]. Тухачевский самым радикальным образом обобщал характер доминирующих отношений в мире: «Совершен­но невозможно вообразить, чтобы мир, потрясенный до своих основ мировой войной, мог бы вдруг спокойно по­делиться на две части – социалистическую и капиталис­тическую, которые могли бы вдобавок жить в мире и со­гласии. Совершенно ясно, что такого времени не настанет и социалистическая война будет непрерывна до победы той или другой стороны»[5].

В рассуждениях и военной практике Тухачевско­го в начале 1920-х гг. идея «революции на штыках» зани­мала едва ли не центральное место. Она нашла отражение в знаменитом в свое время приказе войскам Западного фронта № 1423 (июль 1920 г.) во время советско-польской войны. Завершалось обращение командования Западным фронтом к бойцам так: «Бойцы рабочей революции! Устремите свои взоры на запад. На западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках принесем мир и счастье трудящемуся человечеству. На За­пад! К решительным битвам, к громозвучным победам!»[6]. За подписью командующего армиями фронта М.Н. Тухачевского следовали подписи членов Реввоенсовета фронта И.Т. Смилги и И.С. Уншлихта, старых профессиональных революционеров, и начальника штаба Н.Н. Шварца.

М.В. Фрунзе, апеллируя и к руководству партии, и к народу в целом, подчеркивал, что «наша страна по-пре­жнему находится в положении осаждаемой крепости и бу­дет в нем находиться, пока в мире царит капитал»[7].

Тогда же, в начале1920-х гг., Фрунзе развил эту идею в своем докладе на совещании комсостава Украины и Крыма, на базе которого были приняты тезисы «Обучение войск. Во­енное и политическое воспитание Красной Армии». О функции Красной Армии в этих тезисах говорилось так: «Красная Армия будет выполнять в дальнейшем свое боевое назначение в условиях революционной войны, либо защищаясь против нападения империализма, либо выступая совместно с трудящимися других стран в совместной борьбе»[8]. Впоследствии М.В. Фрунзе, как отмечается в ряде исследований, модифицировал свою позицию, став менее акцентированным сторонником революционных войн.

В 1920-е гг. под влиянием гиперболизированных идей мар­ксистской философии, феномена революции и гражданской войны в России многие военные теоретики полагали, что тыл буржуазных государств в социально-политическом отношении будет крайне неустойчивым, и это умножит возможности Крас­ной Армии. Предельно заостряя данный вопрос, М.Н. Тухачевский писал в «Войне классов»: «Государство, находящееся под властью рабочего класса, ставит себе политическую цель в войне не сообразно со своими вооруженными силами и сред­ствами, а, наоборот, должно создать себе достаточные силы для завоевания буржуазных государств всего мира». Такого рода идеи были весьма популярны в партийных и военных руководящих кругах СССР, служили интересам предельной мо­билизации ресурсов страны на решение внешних задач воен­ными средствами. Одновременно Тухачевский подчеркивал, что «источником комплектования армии является пролетариат всего мира независимо от национальности»[9].

Это не было чисто теоретической посылкой или лозун­гом, не подкреплявшимся практическими действиями. В ходе советско-польской войны 1920 г., когда войска Красной Армии вступили на территорию Польши, в Белостоке по решению Польского бюро ЦК РКП(б) был образован Временный революционный комитет Польши (Польревком), в который входили Ф.Э. Дзержинский (фактический руководитель), Ф.Я. Кон, Ю.Ю. Мархлевский (председатель), Э.Я. Прухняк, И.С. Уншлихт и др. Он приступил не только к национализации земли и установлению советской власти на территории, на­ходившейся под контролем Красной Армии, но и к форми­рованию польских красных добровольческих частей. Были организованы курсы польских красных командиров (свыше 1 тыс. человек) сначала в Бобруйске, затем в Смоленс­ке, потом в Москве[10].

Польская кампания Красной Армии стала примером влияния политики на характер войны. Причем – довольно неординарным при­мером, где переплелись идеологизированная политика «революции на штыках» (в период прорыва на Варшаву в особенности) со всплеском российского патриотизма, ре­анимированного и официально поддерживаемого (в периоды успехов армии Ю. Пилсудского в начале и конце этой кампа­нии). Когда польские войска, поощряемые странами Антанты, да­леко вклинились на территорию Белоруссии и Украины, в самых различных слоях населения, в том числе среди быв­ших офицеров и генералов старой армии, возник подъем патриотических чувств.

Примечательно в этом отношении мнение возглавив­шего Особое совещание при главнокомандующем всеми силами Советскойреспублики генерала А.А. Брусилова, изложенное им в письме начальнику Всероглавштаба. Крупнейший российский полководец Первой мировой войны Брусилов писал: «За последние дни мне пришлось чи­тать ежедневно в газетах про быстрое и широкое наступле­ние поляков, которые, по-видимому, желают захватить все земли, входившие в состав королевства Польского до 1772 г., а может быть, и этим не ограничатся». Для отраже­ния этого нашествия, по мнению Брусилова, «первою мерою должно быть возбуждение народного патриотизма, без кото­рого крепкой боеспособности армии не будет»[11].

Брусилов был достаточно умен и прозорлив, чтобы избе­жать при этом прямого обращения к прежней имперской политике России в отношении Польши, обосновывавшейся, в частности, идеей «славянского единства». Он писал: «Необходимо нашему народу понять, что старое, павшее правительство было неправо, держа часть польского братского народа в течение более столетия насильственно под своим владычеством. Свободная Россия правильно сделала, немедленно сняв цепи со всех бывших подвластных народов, но, освободив поляков и дав им возможность самоопределиться и устроиться по своему желанию, вправе требовать того же самого от них, и польское нашествие на земли, искони принадлежавшие русскому православному народу, необходимо отразить силою»[12].

В «Воззвании ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились» от 7 мая 1920 г. Брусилов и другие члены Особого совещания апеллировали к традиционному русскому патриотизму, к национальному единению перед лицом инос­транной агрессии: «В этот критический, исторический момент нашей наро­дной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвер­жением и охотой в Красную Армию на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и пра­вильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств клас­совой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою Матушку-Россию»[13].

Заслуживает внимания оценка характера советско-поль­ской войны, содержавшаяся в статье без подписи в журнале «Военное дело» в июне 1920 г.: «Наступила весна, и, не­смотря на неимоверно тяжелые зимние походы и блестящие победы Красной Армии, ее оружие снова обнажено на запа­де, где гремит беспрерывная канонада и решается веко­вой спор с ляхами. Еще несколько месяцев усилий красных бойцов Руси нужны для окончания цикла возгоревшихся войн 20-го века! Гремят призывом боевые трубы по всей Руси, скликая бойцов на последний, “смертный” бой с ляхами! Эй, Русь, вперед на защиту своих “вековых” прав – встань, как один, против недруга!»[14].

Многие откликнулись на призыв Брусилова и Особого совещания, но брусиловская оценка войны с Польшей не стала, да и не могла стать доминирующей в существовавшей в то время в нашей стране политической системе.

Более характерной для советской военной мысли того периода была весьма идеологизированная оценка Н.Е. Какурина (близкого к М.Н. Тухачевскому), известного в то время командира Красной Ар­мии, бывшего офицера царской армии*: «Борьба Советской России и панской Польши – это первое в истории столкновение в международном масшта­бе политики пролетарского и капиталистического госу­дарств… польско-советская война является не борьбой двух народов, а борьбой пролетариата, уже сбросившего свои цепи, за свободу другого пролетариата, которому собственными своими силами еще не удалось свергнуть иго своих поработителей»[15].

О том, как расценивало командование Красной Армии политический характер советско-польской войны, гово­рит замечание, сделанное Главкомом всех Вооруженных сил республики Сергеем Сергеевичем Каменевым. Когда войска Западного фронта, возглавляемого Тухачевским, уже охватили Варшавский район полукольцом, по оценке Каменева, «наступил тот момент, когда рабочий класс Польши уже действительно мог оказать Красной Армии ту помощь, которая дала бы Рабоче-Крестьянской России обеспеченный мир, без угроз новых нападений, но протянутой руки пролетариата не оказалось. Вероятно, более мощные руки польской буржуазии эту руку куда-то запрятали»[16].

В середине 1920-х гг. руководство ВКП(б) по инициативе И.В. Сталина взяло курс на строительство социализма в одной, отдельно взятой стране (с оговоркой, что гарантию от реставрации капиталистического строя может дать только победа пролетарской революции по крайней мере в нескольких странах). В апреле 1925 г. эта позиция была закреплена в решениях 14-й конференции ВКП(б). Это означало отказ от тезиса, что только и исключительно победа мировой пролетарской революции позволит построить социалистическое общество. Внутрипартийная оппозиция во главе с Л.Д. Троцким, считавшая невозможным построение социализма в одиночку и независимо от хода мировой революции, к концу 1920-х гг. потерпела поражение. Троцкий (в 1927 г., как уже говорилось, был исключен из партии, в 1929 г. выслан за границу) направил усилия на создание международной организации «Интернациональная левая оппозиция (большевики-ленинцы)», продолжавшей последовательно придерживаться идеи мировой пролетарской революции. В 1936 г. И.В. Сталин констатировал, что «полная победа социалистической системы» во всех сферах народного хозяйства СССР «является теперь фактом»[17]. В 1938 г. Л.Д. Троцкий и его сторонники образовали 4-й Интернационал, считая деятельность Коминтерна недостаточной и непоследовательной. В апреле 1941 г. И.В. Сталин в беседе с Г. Димитровым поставил вопрос о роспуске Коминтерна, что, по мнению ряда авторов, отражало стремление СССР сохранить дружественные отношения с Германией. В 1943 г. Коминтерн был распущен, тем самым СССР пошел навстречу союзникам по антигитлеровской коалиции, сохранив при этом контроль над большинством коммунистических партий.

* * *

А.А. Свечин в своих работах в целом выступал с иных, нежели большинство большевиков, позиций. Он, как и многие другие бывшие генералы и офицеры, служившие в Красной Армии и занимавшие в ней весьма высокие посты, идею защиты своего Отечества не облекал в новую идеологизированную форму, а основывал ее на традиционных представлениях о российском патриотизме, о том, что сегодня именуется национальными интересами.

Свечин был среди главных противников упрощенного подхода квойнам будущего как исключительно классовым и рево­люционным. Не исключая полностью ве­роятности революционного характера войны, он в то же время развивал мысль о том, что строить исключи­тельно на таких военно-политических расчетах политику и военную стратегию неверно и опасно. Это может привести к ошибочным политическим установкам, к пере­оценке возможностей стратегических наступательных операций и тем самым – к катастрофическим послед­ствиям для наступающей стороны. Для обоснования своих взгля­дов по этой фундаментальной проблеме Свечин обращает­ся к целому ряду исторических примеров.

В частности, он рассматривает египетский поход Наполеона, за­вершающей целью которого был захват Ин­дии как одной из главных опор экономического могущества Британской империи. В расчетах Наполеона, по словам Свечина, видное место занимала идея использовать антианглий­ское восстание индийских патриотов. Как цель, так и средства, планировавшиеся Наполеоном, Све­чин полагал авантюрой.

«В замысле Наполеона крупную роль играл Типо-Саиб* – индийский патриот, организовавший восстание в Индии против английской эксплуатации», – пишет Свечин. Он вспоминает и о том, что «в замыслах Ганнибала крупное место занимали обещания только что завоеванных Римом галлов, населявших долину По, – дружно восстать против Рима и помочь карфагенскому полководцу». Затем Свечин обращается к весьма близким для него событиям советско-польской войны: «В кампании 1920 года крупные надежды воз­лагались на польский пролетариат». Обобщая уроки отда­ленного и недавнего прошлого, Свечин заключает: «Опыт истории не слишком утешителен. Революционные войны, однако, часто связаны с такими надеждами и толкают на стратегический риск»[18].

Опираясь на глубокое знание и понимание истории, а не на экстраполяцию в будущее, в угоду политическим настроениям «во­ждей мирового пролетариата», лишь одного опыта гражданской войны в России, Свечин оказался в целом прав в оценке характера будущей войны. Мнение его оппо­нентов, утверждавших, что все войны, которые предстоят СССР, будут войнами революционными, классовыми, было опровергнуто и локальными вооруженными конфликтами с «китайскими милитаристами» в 1920-е гг., а также с Японией в 1938 и 1939 г. (на оз. Хасан и р. Халхин-Гол), и советско-финской войной 1939/40 г., и главным испытанием для советского госу­дарства – войной с нацистской Германией и ее сателлита­ми в 1941–1945 гг. Вследствие ряда известных исторических причин Гитле­ру, нацистской партии и подчиненному ему государствен­ному аппарату удалось заставить основную массу немец­кого народа воевать против Советского Союза.

А.А. Свечин, анализируя исторические тенденции, обращая внимание на социально-политические и промышленно-экономические возможности сторон, постоянно подчеркивал, что будущая война для Советского Союза станет делом тяжелым, она, скорее всего, примет за­тяжной характер, потребует поэтапной мобилизации огром­ных ресурсов, напряжения сил всего народа. Он предосте­регал от упования на быстрые успехи и на реализацию РККА идей «стратегии сокрушения», которая позволи­ла бы решить судьбу войны Советского Союза с его главны­ми капиталистическими противниками блестящей серией наступательных операций в короткие сроки.

Исследуя совокупность политических, экономичес­ких и военно-технических возможностей сторон, Свечин писал, что в современных условиях, когда сталки­ваются мощные государства и их коалиции, войны неизбежно принимают затяжной характер, а формы борьбы, в первую очередь вооруженной, могут быть весьма разнообразными. Именно в этом контексте Свечин употреблял термин «стратегия измора», который, кстати, считал не вполне отра­жающим суть явлений, присущих такой войне. Свечин писал, что данный термин «очень плохо выражает все раз­нообразие оттенков различных стратегических методов, лежащих за пределами сокрушения»[19]. На это и на ряд дру­гих разъяснений Свечина его критики предпочли не обращать внимания.

«Стратегия измора», по мнению Свечина, «отнюдь не отрицает принципиально уничтожение живой силы не­приятеля, как цели операции, но она видит в этом лишь часть задачи вооруженного фронта, а не всю задачу», и в современных условиях «приходится обдумывать не только ориентирование усилий, но и их дозировку». Свечин под­черкивал, что при «стратегии измора» могут преследо­ваться столь же решительные военные и политические цели, как и при «стратегии сокрушения»[20].

* * *

В трудах Свечина, наряду с верной оценкой общих долгосрочных и среднесрочных тенденций, которые необходимо было учитывать при формировании военной стратегии для СССР в грядущей войне, присутствовало немало и конкретных, поразительных по своей прозорливости предвидений. Они касаются, в частности, географии размещения производительных сил в СССР с учетом военно-стратегического фактора.

Свечин, например, настойчиво предостерегал против дальнейшей концентрации промышленности в Ленинграде, называя его «Севастополем будущей войны»[21]. Подробно рассматривая проблемы этого города с военно-стратегической точки зрения, Свечин говорил о том, что в нем нельзя больше увеличивать концентрацию промышленности и населения, поскольку его легко отрезать от остальной части Советского Союза.

В 1941 г., после тяжелейшей советско-финской войны 1939/40 г. и вступления прибалтийских стран в состав СССР, Ленинград гораздо дальше отстоял от границы СССР, чем в конце 1920-х гг. Но пророчество Свечина, к сожалению, сбылось, что обернулось одной из величайших трагедий Второй мировой войны для ленинградцев, для всего нашего народа, с самыми негативными последствиями для многих поколений. В Ленинграде оказалось слишком много промышленности, из него с огромным трудом эвакуировали жителей, а возможности вывезти станки и оборудование уже почти не было. Конечно, оставшиеся заводы работали на оборону, но сырье на них практически не поступало. В блокадном Ленинграде погибли многие сотни тысяч мирных жителей, в том числе представлявших цвет отечественной интеллигенции, элиту советских рабочих. Эти утраты, как и такие же потери в других районах нашей страны, невосполнимы. Они нанесли страшный урон «генофонду» нации.

Свечин неоднократно обращал внимание на необходимость учитывать возможность захвата части территории СССР противником в случае агрессии с Запада и в связи с этим на важность военно-стратегических соображений при строи­тельстве новых промышленных объектов на западе СССР: «Постройка могучих источников электрической энер­гии – Днепрострой, Свирстрой, – которым в будущем суж­дено индустриализировать целые районы, требует не только предварительной технической и экономической, но и ком­петентной стратегической экспертизы»[22]. Нельзя не вспомнить, что Днепрогэс, один из символов индустриализации СССР, был потерян уже в июне 1941 г.

Перед войной в нашей стране были созданы мощные промышленные предприятия на Урале и в Сибири. Но при этом большое количество заводов строилось и в европейской части территории Советского Союза, откуда их пришлось в тяжелейших условиях лета 1941 г. вывозить на Урал и в Сибирь. Когда осенью 1941 г. вермахт оказался вблизи Москвы, были эвакуированы и многие предприятия из столицы.

Масштабы эвакуации из районов боевых действий и с территорий, оккупированныхгитлеровской Германией, оказались гигантскими. Председатель Госплана Советского Союза Н.А. Вознесенский* в своей послевоенной работе, посвященной военной экономике СССР, писал: «Передвигались миллионы людей, перемещались сотни предприятий, десятки тысяч станков, прокатные станы, прессы, молоты, турбины и моторы. В течение каких-то трех месяцев 1941 года было эвакуировано в восточные районы СССР более 1360 крупных, глав­ным образом военных, предприятий, в том числе эва­куировано на Урал 455 предприятий, в Западную Си­бирь – 210 предприятий и в Среднюю Азию и Казах­стан – 250 предприятий. Объем капитальных работ в районах Урала, Сибири, Казахстана и Средней Азии,несмотря на трудности военного времени, увеличился с 3,1 млрд руб. в первом – мирном полугодии 1941 года до 5,1 млрд руб. во втором – военном полугодии 1941 года. Последние два месяца 1941 года были самыми тяжелыми и критическими в истории военной экономики, и прежде всего промышленности СССР. В этот период эвакуированные на восток предприятия уже перестали давать продукцию в старых районах, но еще не были восстановлены в новых тыловых районах»[23].

Вознесенский писал, что до войны на территории СССР, оккупированной к ноябрю 1941 г., где ранее проживало около 40% всего населения страны, производилось 63% всей довоенной добычи угля, 68% всей выплавки чугуна, 58% всей выплавки стали, 60% всего производства алюминия, 38% всей довоенной валовой продукции зерна, 84% всего довоенного производства сахара; там находилось 38% всей численности крупного рогатого скота и 60% всего поголовья свиней; длина железнодорожного пути со­ставляла 41% протяженности всех железнодорожных путей СССР[24].

Далее Вознесенский отмечал: «В результате военных потерь, а также эвакуации сотен предприятий валовая продукция промышлен­ности СССР с июня по ноябрь 1941 года уменьшилась в 2,1 раза. В ноябреи декабре 1941 года народное хозяйство СССР не получило ни одной тонны угля из Донецкого и Подмосковного бассейнов. Выпуск проката черных металлов – основы военной промышленности – в декабре 1941 года уменьшился против июня 1941 года в 3,1 раза; производство проката цветных металлов, без которого невозможно военное произ­водство, за тот же период сократилось в 430 раз; про­изводство шарикоподшипников, без которых нельзя выпускать ни самолетов, ни танков, ни артиллерии, сократилось в 21 раз»[25].

Применительно к развитию отечественной промышленности на Урале и в Сибири сработали если не идеи Свечина, то та логика, которая лежала в основе его политико-военных, военно-стратегических и военно-экономических построений. Однако строительство значительной части промышленных предприятий сопровождалось огромными издержками, бесчеловечной эксплуатацией и растратой ценнейшего «человеческого капитала». Не миновали оборонную промышленность (как и промышленность в целом) и массовые репрессии в конце 1930-х гг., поставившие ее накануне решающего испытания в весьма тяжелое положение.

При этом в целом советское руководство, многие тысячи работников партийного и государственного аппарата, инженеров, ученых, десятки и сотни тысяч квалифицированных рабочих сделали очень многое для подготовки к смертельной схватке с опаснейшим врагом – гитлеровской Германией. В результате в военно-промышленном и военно-техническом отношениях РККА оказалась значительно лучше подготовленной к Великой Отечественной войне, нежели армия царской России к Первой мировой*.

*       *       *

Необходимо отметить, что сбывшиеся прогнозы – это большая редкость в общественно-научных исследованиях. К ним, в частности, относятся оценки Ф. Энгельса относительно характера Первой мировой войны, сделанные им почти за три десятилетия до ее начала. Рассматривая предвидения А.А. Свечина, есть смысл вспомнить и о предсказаниях Ф. Энгельса.

В конце 1880-х гг. Энгельс сделал следующее заключение относительно характера будущей войны, которую он прозорливо назвал всемирной войной: «И, наконец, для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы всемирная война невиданного раньше размера, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи. Опустошение, причиненное Тридцатилетней войной, сжатое на протяжении трех-четырех лет и распространенное на весь континент, голод, эпидемии, всеобщее одичание как войск, так и народных масс, вызванное острой нуждой, безнадежная путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите». Весьма точными оказались его оценки политических последствий мировой войны применительно к судьбам ряда основных государств – участников этой войны. «Все это кончается всеобщим банкротством; крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, – крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны; абсолютная невозможность предусмотреть, как это все кончится и кто выйдет победителем из борьбы»[26]. Несбывшимся (по крайней мере, не везде) оказался прогноз Энгельса относительно неизбежности победы рабочего класса в результате этой войны: «только один результат абсолютно несомненен: всеобщее истощение и создание условий для окончательной победы рабочего класса»[27].

Далее Энгельс писал: «Такова перспектива, если доведенная до крайности система взаимной конкуренции в военных вооружениях принесет, на­конец, свои неизбежные плоды. Вот куда, господа короли и государственные мужи, привела ваша мудрость старую Европу. И если вам ничего больше не остается, как открыть последний великий военный танец, то мы не заплачем. Пусть война даже отбросит, может быть, нас на время на задний план, пусть отнимет у нас некоторые уже завоеванные пози­ции. Но если вы разнуздаете силы, с которыми вам потом уже не под силу будет справиться, то, как бы там дела ни пошли, в конце трагедии вы будете развалиной, и победа пролетариата будет либо уже завоевана, либо все-ж-таки неизбежна»[28].

Эти предсказания Энгельса базировались на анализе тенденций, складывавшихся в системе мировой политики после франко-прусской войны 1870–1871 гг., с учетом особенностей развития военного дела в Европе. Оценивая воздействие возможной мировой войны на перспективы рабочего движения, Энгельс в своем письме Ф.А. Зорге в январе 1888 г. писал: «Война, напротив, отбросила бы нас на годы назад. Шовинизм затопил бы все, так как это была бы борьба за суще­ствование, Германия выставила бы около 5 миллионов солдат, или 10% населения, другие – около 4–5%, Россия – относительно меньше. Но всего на полях сражений было бы 10–15 миллионов людей. Хотел бы я видеть, как их прокормят; опустошение было бы такое же, как и в Тридцатилетнюю войну. И дело не кончилось бы быстро, несмотря на громадные военные силы»[29]. Обосновывая свой прогноз, Энгельс давал оценку характеру военных приготовлений Франции: «На северо-западной и юго-восточной границах Франция защищена очень широкой линией крепостей, а новые укрепления Парижа образцовы»[30]. Он предупреждал также, что Германия не сможет одним ударом (в стиле стратегии Мольтке-старшего в войнах 1866 г. и 1870–1871 гг.) разгромить Россию: «Стало быть, это затянулось бы надолго, да и Россию тоже нельзя взять штурмом. Значит, если бы даже все пошло по желанию Бисмарка, то к нации были бы предъявлены такие требования, как никогда прежде, и вполне возможно, что оттяжка действительной войны и частичные неудачи вызвали бы пере­ворот внутри страны. Если же немцы с самого начала были бы побиты или вынуждены к длительной обороне, тогда бы переворот произошел наверняка»[31]. Энгельс предвидел, что одним из результатов такой затянувшейся общеевропейской войны станет усиление США по отношению к европейским державам: «Если же война была бы доведена до конца без внутренних потрясений, то наступило бы такое истощение, какого Европа не видела уже 200 лет. Победительницей оказалась бы по всей линии американская промышленность»[32]. Далее Энгельс писал, что такое положение американской промышленности после войны поставило бы европейцев «перед выбором: либо вернуться назад к земледелию только для собственного потребления (так как всякое другое было бы невозможно из-за африканского хлеба), либо – социальный переворот»[33].

Известно, что после Первой мировой войны позиции американской промышленности заметно усилились; она по многим направлениям серьезно потеснила своих европейских конкурентов – но не настолько, чтобы вернуть страны Европы в доиндустриальное состояние и довести их до мощного социального взрыва. Левые силы, в том числе коммунисты, значительно усилились в Европе в тот период, но не настолько, чтобы захватить власть (в отличие от России).Более того, наряду с левыми силами коммунистического и социал-демократического толка появились масштабные движения ультранационалистического толка, во многих случаях использовавшие просоциалистическую фразеологию, которая не могла не повести за собой часть рабочего класса. Вспомним, что партия, которую создали Гитлер и его единомышленники, именовалась Национал-социалистической рабочей партией Германии, и в ней действительно наряду с люмпенами состояли  рабочие и представители малого бизнеса, которые при отсутствии такой партии могли бы быть в рядах либо более умеренных националистов, либо  социал-демократов.

Энгельс замечает, что европейские правительства не хотят «доводить дело до крайности» и «идти дальше мнимой войны не собираются». И тут же прозорливо пишет: «Стоит только раздаться первому выстрелу, как вожжи выпадут из рук и лошади понесут...»[34]. Известно, что так и произошло после выстрелов в Сараево, которыми были убиты эрцгерцог Франц Фердинанд* и его супруга княгиня София Гогенберг. Это убийство, организованное сербским тайным обществом «Черная рука» и ее филиалом организацией «Млада Босна», и реакция на теракт Австро-Венгерской монархии сработали как триггер, как спусковой механизм, задействовавший все гигантские военные машины государств, противостоявших друг другу в составе двух коалиций в Европе.

В прогностических оценках Энгельса, представленных в публицистических работах и в переписке, присутствует, безусловно, определенная идеологическая заданность. Это не могло не сказаться на ряде элементов его предсказаний, которые не полностьюсбылись именно в наиболее идеологизированной их части. Но в целом предвидения Энгельса более чем достойны того, чтобы быть предметом изучения в рамках фундаментальных разработок по политико-военной проблематике.

* * *

За 13 лет до начала Второй мировой войны Свечин прозорливо указал на то, кто будет первой жертвой удара со стороны Германии: «Мышление французской внешней политики ве­ками, со времен Ришелье*, воспитывалось на со­здании в Европе… условий раздробленности, чересполосицы и необороноспособности. В результате работы французской политики, идеи ко­торые вылились в Версальском “мирном” договоре, вся серединная Европа – Германия, Польша, Чехословакия и т. д. – поставлена в условия, исключаю­щие оборону и позиционность. Вассалы Франции искусно поставлены в положение белки, долженству­ющей вертеть колесо милитаризма»[35]. События 1939 г. подтвердили суждения Свечина об этих странах**. Демонстрируя знание особенностей внешней политики различных европейских государств, Свечин отмечал: «Искусство фран­цузской политики заключается в умышленном твор­честве неустойчивых положений. Отсюда недолговечность этого творчества»[36].

Свечин отмечает и самое главное – побежденная Германия (на которую победители «списали» всю вину за развязывание Первой мировой войны) поставлена в такое положение, что она не может себе позволить придерживаться стратегии, в которой ставка делается на оборонительные, а не наступательные операции.

Развивая эту мысль, Свечин делает фундаментальное заключение о будущем характере германской военной стратегии: «Определенная идея Вер­сальского договора – создать для Германии необороноспособное положение – ставит Германию в фи­зическую необходимость подготовки к наступатель­ным операциям»[37]. При этом он конкретно указывает на Польшу как на первую жертву Германии в будущей войне. Польша, пишет Свечин, «еще будет иметь возмож­ность обдумать, как ей следует благодарить Францию за подарок Данцигского коридора, который обеспечивает Польше первенство по отношению к германскому удару»[38].

Как справедливо пишет Н.И. Никифоров, в своем предвидении А.А. Свечин «показал эпицентр Второй мировой войны и точку ее начала»[39]. Из заключения Свечина наглядно видно, что оно не было продуктом какого-то озарения, а явилось результатом его глубоких знаний политической истории Европы, истории военной стратегии и политической географии. Можно с высокой степенью вероятности предположить, что Свечин имел немало разного рода информации непосредственно из германских источников – как открытого, так и закрытого характера – в силу тех особых отношений, которые к середине 1920-х гг. установились у Красной Армии с рейхсвером. В этом ему в немалой мере помогало его блестящее знание немецкого языка.

Свечин считал, что будущая война станет для нашей страны очень тяжелой, потребует колоссального напряжения сил, принятия государственным руководством особых мер. Он писал, что для обеспечения победы в такой войне «придется временно отказаться от восьмичасового рабочего дня и приостановить действие кодекса о труде». Продолжая, он отмечал, что «придется повысить интенсивность и продолжительность работы, уменьшить реальную заработную плату». При этом, подчеркивал Свечин, «предъявление требований к массам, обречение их на каторжный труд, лишение их сносных условий существования должны будут идти параллельно с борьбой за эти самые массы, за их сознание, за их верность лозунгам борьбы»[40].

За такие оценки Свечин подвергся жесточайшей критике (а фактически, как уже отмечалось выше, шельмованию), в первую очередь в рамках кампании, развернутой против него М.Н. Тухачевским в 1931–1932 гг., Свечина обвиняли в прокулацких настроениях, в том, что он предлагал «зажим» для рабочего класса, фальсифицировал платформу советской власти и т.п.[41]

Как и многие другие отечественные военные специалисты, Свечин не сомневался, что Европу и мир в целом ждет еще одна гигантская война, причем война не классовая, как считали многие советские партийные руководители и даже военачальники, а война, по его словам, национальная. Он фактически понимал, что это будет тотальная война, на выживание всего народа,нашей многоэтничной нации (с ведущей ролью великорусского этноса) и самого государства.

После того как к власти в Германии в 1933 г. пришли национал-со­циалисты во главе с Гитлером, по-иному стал выглядеть характер внешней угрозы для Советского Союза. Германия на­чинает рассматриваться в Советском Союзе как наиболее вероятный главный противник, оттесняя с этого места Польшу и сто­ящую за ней Францию.

К этому времени обозначилась неудача Всеобщей кон­ференции по разоружению 1932–1934 гг., на которой впервые в международном масштабе достаточно целеус­тремленно проявила себя советская дипломатия.

В начале 1930-х гг., еще до прихода к власти Гитлера, нарастает напряженность на Востоке. Основной источник этой угрозы – агрессия Японии против Китая, оккупация японскими вооруженными силами Маньчжурии.

На XVII съезде ВКП(б) (январь–февраль 1934 г.) И.В. Сталин заявил, что «дело идет к новой империа­листской войне». Он основывал свой вывод на том, что «ре­зультатом затяжного экономического кризиса явилось небы­валое доселе обострение политического положения капита­листических стран как внутри этих стран, так и между ними»[42]. Сталин следующим образом определял цели потен­циальных противников Советского Союза: «Они думают раз­бить СССР, поделить его территорию и поживиться за его счет»[43]. В числе противников он прямо называл Япо­нию*, в отношении же Европы предпочел сохранить неопределенность[44].

Результат войны против СССР был бы для буржу­азных политиков, по мнению Сталина, плачевным: «Эта война будет самой опасной для буржуазии войной». Он предупреждал руководителей капиталистических стран, что в случае войны с Советским Союзом у них не будет прочного тыла в силу поддержки со стороны «друзей рабочего класса СССР» в этих странах. Такая война «будет самой опасной не только потому, что народы СССР будут драться насмерть за завоевания революции. Она будет самой опасной для буржуазии еще потому, что война будет происходить не только на фронтах, но и в тылу у про­тивника. Буржуазия может не сомневаться, что многочисленные друзья рабочего класса СССР в Европе и Азии постараются ударить в тыл своим угнетателям»... Далее Сталин заявлял: «И пусть не пеняют на нас господа буржуа, если на другой день после та­кой войны не досчитаются некоторых близких им прави­тельств, ныне благополучно царствующих “милостью божией”»[45]. Это заявление вызвало гром аплодисментов.

Надежды вождя разделил на съезде и командующий Особой Дальневосточной армией В.К. Блюхер: «Наши танки и наша авиация – детища нашей первой пятилетки. Я ду­маю, что эти детища первой пятилетки смогут выполнить со­циалистический долг перед Советским Союзом не только на границе, не только на фронте, но и кое-где в глубоком тылу у империалистического противника»[46]. Блюхер говорил со знанием дела: на протяжении нескольких лет в 1920-е гг. он был одним из ведущих военных советников Гоминьдана в Китае.

Идеологизированные представления о характере буду­щей войны широко тиражировались пропагандистским аппаратом государства и во второй половине 1930-х гг., порождая иллюзии скорой победы СССР в будущей войне из-за якобы присущей капиталистическим странам «классовой неустойчивости» тыла. Это происходило, несмотря на очевидный рост национализма, в том числе фашистского толка, в тех стра­нах, которые в действительности, как показало близкое будущее, составили источник военной угрозы не только для СССР, но и для большинства государств Запада.

* * *

Одна из наиболее примечательных оценок нового характера внешней угрозы безопасности СССР после прихо­да к власти Гитлера содержалась в статье М.Н. Тухачевского «Военные планы нынешней Германии», опубликованной в 1935 г. Эту работу можно считать своего рода вехой в пуб­личной оценке политико-военной обстановки того периода.

Особое значение этой статьи подчеркивает тот факт, что в процессе подготовки к публикации она рассматривалась И.В. Сталиным. В архиве Министерства обороны СССР сохра­нился машинописный экземпляр статьи с его правкой*. Сталин, в частности, изменил название (первоначально статья называлась «Военные планы Гитлера»), тщательно отредактиро­вал несколько абзацев и вычеркнул почти все размышления М.Н. Тухачевского, посвященные истории войны Германии на два фронта во время франко-прусской кампании 1870–1871 гг. и Первой мировой войны.

Тухачевский детально рассмотрел темпы строительства вооруженных сил в Германии после прихода к власти Гитлера, а также германские взгляды на ведение войны. Он пришел к выводу, что «Германия организует громадные во­оруженные силы и в первую очередь готовит те из них, ко­торые могут составить могучую армию вторжения»[47]. При этом он не случайно процитировал французского маршала А.Ф. Петена (Петэна): «В настоящее время можно представить себе войну, внезапно начинающуюся приемами, способными уничтожить первый эшелон военных сил противника, дезорганизующими его мобилизацию и разрушающими жиз­ненные центры его мощи»[48].

В статье Тухачевский сделал важный и подтвердившийся в дальнейшем военно-политический вы­вод: «Империалистические планы Гитлера имеют не только антисоветское острие. Это острие является удобной ширмой для прикрытия реваншистских планов на за­паде (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехослова­кия, аншлюс)». Тухачевский также отмечал: «Помимо всего прочего нельзя отрицать того, что Германии нужна французская руда. Ей необходимо и расширение ее морс­кой базы. Опыт войны 1914–1918 гг. показал со всей очевидностью, что без прочного овладения портами Бель­гии и северными портами Франции морское могущество Германии невозможно построить»[49].

Именно этот абзац статьи наиболее тщатель­но отредактировал Сталин. Он сделал акцент на агрессивных планах Германии в отношении Запада, прикры­ваемых ее антисоветскими выступлениями. Одновременно почти две страницы текста, где в основном говорилось об уг­розе СССР, о том, что Гитлер рассчитывает победить на Востоке, опираясь на нейтралитет Франции и Великобритании, Ста­лин вообще вычеркнул[50].

* * *

Со второй половины 1930-х гг. напряженность между­народной обстановки продолжала нарастать, что затрагива­ло самым непосредственным образом коренные вопросы безопасности СССР[51].

Один из современных исследователей творчества Свечина пишет: «Когда речь идет о прогнозе, сделанном А.А. Свечиным в 1927 году ("Война примет исключительно ожесточенный и затяжной характер, потребует напряжения всех сил страны… На задаче защиты Москвы должны быть сосредоточены все силы, решительная партия должна быть сыграна здесь. Ленинград вследствие своего географического положения, нахождения вблизи границы и сосредоточения в городе многих промышленных предприятий окажется в особо уязвимом положении"...), не следует забывать, что сделан этот прогноз был в период крайне невысокой боеспособности РККА (когда, до проведения индустриализации, СССР мог рассчитывать в снабжении армии техникой только на остатки промышленности царских времен и закупки за рубежом). Этот период определялся еще и невыгодным начертанием западной границы: прибалтийские республики еще не входили в состав СССР, а Польше принадлежали Западная Украина и Западная Белоруссия, поэтому на всех этих территориях можно было развернуть ударную группировку для нападения на Советский Союз». Автор заключает: «Поэтому сделанный АлександромАндреевичем вывод был не "удивительно точным прогнозом" начала Великой Отечественной войны… а единственно возможным в те годы вариантом развития событий вслучае нападения западных держав на СССР»[52].

Отвечая на такую критику Свечина, следует отметить, что во второй половине 1920-х гг. реальные противники СССР были слабы. К началу 1940-х гг. многократно усилилась военная мощь Советского Союза, но и противник в лице нацистской Германии у СССР появился совершенно иного, самого высшего класса, самого опасного и жестокого порядка. Причем сэтим противником наша страна получила после поражения Польши и ее раздела общую протяженную границу, не оборудованную для ведения оборонительных действий таким же образом, как была оборудована старая граница. К этому можно добавить, что у Германии появилось немало союзников, в ее руках оказалась почти вся Европа с ее масштабным промышленным потенциалом, с огромными высококвалифицированными трудовыми ресурсами. Кроме того, выдвижение вперед Красной Армии (особенно в Западную Белоруссию) создало крайне невыгодную для оборонительных действий конфигурацию наших войск (в частности, это относится к Белостокскому выступу).

* * *

Свечина вплоть до нашего времени некоторые авторы обвиняют в том, что он недоучитывал роль танков и авиации в будущей войне. Это отчасти было справедливо для его представлений 1920-х гг., но ни в коей мере не соответствует взглядам Свечина 1930-х гг. (к этому вопросу мы еще вернемся).

В одной из своих работ, посвященных Японии, Свечин подчеркивал, что «авиация представляет более универсальную вооруженную силу, чем наземные войска или военные корабли». Говоря о действиях Японии в будущей войне, Свечин писал: «В океанской войне японский флот в первую очередь будет поддержан сухопутной авиацией, которая возьмет на себя оборону морских баз от воздушных бомбардировок, атаку приближающихся к берегам японских островов неприятельских кораблей, а также может принять мощное участие в наступательном предприятии, например, против Филип­пинских островов. В случае континентальной войны флот окажет сухопутной армии помощь, прежде всего своей авиацией. Морские базы, оставив для сво­ей защиты истребительные, патрульные и учебные самолеты, могут выделить 140–150 разведчиков и бомбардировщиков. Корабельная авиация, не затрагивая самолетов с линейных кораблей и крейсеров, может прийти на помощь 200 самолетами с авианосцев и авиатранспортов. Все прочее, что даст флот: морской десант, мощные зенитные средства, тяжелые орудия и бронесилы, поддержку судовой артиллерии для обеспечения этих 350 самолетов на их но­вых аэродромах и базах, надо рассматривать только как приложение к этому крупному авиакулаку»[53]. Разумеется, следует иметь в виду, что в этой работе приводились цифры, характерные для военной мощи Японии первой половины 1930-х гг. В последующем японский «авиакулак» наращивался все более значительными темпами.

Располагая, видимо, немалым количеством ценных данных о характере оперативной и боевой подготовки японской авиации, о взглядах японских военных теоретиков, Свечин делал следующие заключения: «Нет сомнений относительно того, куда будут направлены усилия авиации в начальный период войны. Подавление воздушного противника, разгром его аэ­родромов, находящихся на опасном удалении от японских островов и японских морских сообщений, явятся важнейшими целями. Конечно, попутно будут бомбардироваться города, штабы, войска, подводные лодки, но все в том же уг­рожающем районе»[54]. Вводя в оборот понятие «подавление воздушного противника», Свечин практически говорил о явлении, за которым позднее утвердилось понятие «господство в воздухе». Так что и здесь Свечин выступил как один из пионеров нового военного искусства – военного искусства грядущей мировой войны.

Свечин подчеркивал, что «внезапному началу войны японцы придают особое значе­ние. Внезапность будет осуществлена воздушной морской дивизией, к которой присоединятся сухопутные авиационные силы. Это имеет и оборотную сторону: для внезапности атака должна быть направлена с авианосцев и авиатранспортов»[55]. Он, прежде всего, анализировал угрозы со стороны Японии для советских интересов на Дальнем Востоке, описывая соответствующий театр: «В дальнейшем, конечно, воздушная морская дивизия будет опираться на прибрежные аэродромы Северной Кореи, а также на ближайшие сухопутные аэродромы и на пункты побережья противника в нелюдимых, пустынных кра­ях. Но при первом нападении достижение полной внезапности мыслимо лишь в том случае, если самолеты будут взлетать непосредственно с палубы авианос­цев. Последние же чрезвычайно уязвимы для ответного удара. Таким образом, воздушная морская дивизия, один из основных козырей японского империа­лизма, подвергается с первого же момента крупнейшему риску»[56].

Далее Свечин писал о будущем поведении Японии в войне: «Флот, начавший войну 1904 года внезапным торпедным нападением на порт-артурскую эскадру, начнет и будущую войну, но посредством внезапного нападения с воздуха»[57]. Это предвидение Свечина полностью сбылось, но применительно не к СССР, а к США, когда 7 декабря 1941 г. самолетами с группы японских авианосцев был внезапно атакован Перл-Харбор, где находились в тот момент главные силы американского флота на Тихом океане. Как известно, потери американцев в кораблях были огромными; ВМС США повезло только в одном – в это время в Перл-Харборе не было ни одного американского ударного авианосца. Если бы США потеряли еще и пару ударных авианосцев, то в Тихом океане господство на море, скорее всего, на длительный период времени перешло бы к Японии.

Автору неизвестно, чтобы кто-нибудь еще, кроме Свечина, был способен сделать столь прозорливое предвидение относительно будущего поведения японцев в главных актах начального периода Второй мировой войны на Тихом океане.

* * *

У Свечина имелись и прогнозы, которые не сбылись. На них тоже есть смысл остановиться.

Важные и весьма откровенные оценки военно-полити­ческой обстановки и характера будущей войны содержатся в секретной записке А.А. Свечина наркомвоенмору СССР К.Е. Ворошилову «Будущая война и наши военные задачи» и ответе на нее Б.М. Шапошникова (1934) (текст этих двух документов в свое время был предоставлен мне генералом В.Н. Лобовым, который проанализировал их в своей специальной работе).

В разделе «Политические условия будущей войны» А.А. Свечин писал, что война против СССР может быть развязана только коалицией государств. Ведущую роль в ней он отво­дил Великобритании и Франции. Соединенные Штаты будут оказы­вать коалиции финансовую и материальную поддержку, но, по его словам, «от непосредственного участия в военных действиях на пер­вое время воздержатся». Германия будет вынуждена заклю­чить военную конвенцию о пропуске по своим железным дорогам военных грузов и войск в Польшу, а также об уси­лении своим подвижным составом польских и румынских железных дорог. Свечин считал, что за непосредственную помощь Польше войсками Германия потребует Данцигский коридор, на что Польша, в свою очередь, может согласиться лишь в крайнем случае – при появлении Красной Армии под Варшавой.

Эстония, Латвия и, вероятно, Финляндия на первый мо­мент получат задание мобилизовать свои армии, чтобы ско­вать определенную часть сил СССР, но, как считал Свечин, временно сохранят свой нейтралитет, что будет провоциро­вать Советский Союз на нарушение их «вооруженного нейтралитета», а оно, в свою очередь, «было бы встречено коалицией с ра­достью». О Литве Свечин в своей записке не упоминает, что, возможно, связано с имевшимся у СССР секретным военным соглашением с Литвой 1920-х гг. (прежде всего ввиду общей угрозы со стороны Польши), следы которого автор обнаружил в одном из архивных материалов МИД СССР.

Далее Свечин писал, что «вторжение Красной Армии в пределы хотя бы фиктивно нейтральных государств под­ведет известную материальную базу под агитацию и про­паганду коалиции»[58].

Особое внимание в записке обращалось на политику коалиции в отношении различных национальностей и от­дельных регионов СССР. «Коалиция, по словам Свечина, – будет стремиться ис­пользовать самым широким образом национальный вопрос на Украине и в Закавказье, а также особенные трудности, испытываемые Советской властью на черноземном юге, а также в казачьих областях Дона и Кубани». С учетом этого фактора, а также того, что «Украина, Донецкий бассейн, Северный Кавказ и Закавказье являются особенно богаты­ми областями, производящими ценные для экспорта пшеницу, нефть, руду и уголь, представляющими особенно ценный рынок для империалистических держав», плюс то, что «эти области имеют легкий доступ со стороны Черного моря, эк­сплуатация и обращение их в колонию особенно удобно, обеспеченно, рентабельно и соблазнительно»[59]. Свечин счи­тал, что эти области станут первыми непосредственными объектами операций коалиции.

Далее, переходя к планам подготовки Красной Армии к такой войне, Свечин писал: «В пределах ближайших 15 лет мы не можем базировать наш успех в борьбе с импе­риалистической коалицией на количественном и качественном превосходстве техники Красной Армии. Надо ликвидировать порожденные пятилеткой настроения о техническом “шапками закидаем”, нашедшие столь яркое отражение в книге Триандафиллова и в выступлениях Ту­хачевского»[60]. Нельзя не отметить, что Тухачевский с его чрезмерным упором на тему технического оснащения Красной Армии, действительно, нес определенную ответственность за то, что Свечин называет «шапкозакидательскими» настроениями. Современной исторической науке уже известны предложения о сверхмилитаризации советской экономики, выдвигавшиеся Тухачевским и не раз отвергавшиеся даже Сталиным, которого никак нельзя было причислить к «голубям».

Успехи первой и последующих пятилеток в индустриализации нашей страны были весьма велики; все возрастающая доля усилий приходилась на военную промышленность. Но, во-первых, качество многих видов серийно выпускавшейся военной техники оставляло желать лучшего; во-вторых, имелось явное отставание в освоении этой техники как рядовым и сержантским составом, так и командирами всех степеней; в-третьих, новая техника часто рассматривалась вне новых оперативных форм… Как справедливо отмечал С.Н. Михалев в своей книге «Военная стратегия», В.К. Триандафиллов, М.Н. Тухачевский, А.К. Коленковский и др., работавшие над теориями «глубокой операции» и «глубокого боя», серьезно рассматривали оперативные и тактические вопросы, но при этом абсолютизировали значение и возможности решительных наступательных действий в ущерб обороне.

Возвращаясь к свечинской записке, следует привести его слова относительно линии фронта: «Центр тяжести усилий коалиции будет направлен на создание сплошного фронта от Полесья до Каспийского моря. Главные силы польской армии и вся румынская армия имеют первоначальной задачей наступ­ление и утверждение на линии Днепра»[61]. Очевидно, что создание такого фронта в будущей войне против СССР не состоялось.

Свечин предложил главным объектом удара Красной Армии сделать «слабейшее звено» – Румынию. «Задача Красной стратегии и в начальный период во­йны, – говорилось в его записке, – заключается в том, чтобы ухватиться за слабейшее зве­но в системе построения неприятельских фронтов, добить­ся первого и крупного успеха и быстро вернуть себе свободу маневра главных сил. Эта задача будет выполнена только при направлении начального удара на Румынию. В политико-социальном и военном отношении Румыния пред­ставляет собой слабейшее и важнейшее звено коалиции»[62].

* * *

В ответе на свечинскую записку Б.М. Шапошников писал: «Не обладая достаточными к тому данными, эти мыслители не­редко впадают в ошибки, но все же к их суждениям не только интересно, но даже и нужно прислушиваться как к мнению людей “свежих”, т.е. не сидящих на постоянной работе и скорее отмечающих те или иные ошибки»[63].

Записка А.А. Свечина, по мнению Б.М. Шапошникова, представляет интерес с точки зрения проверки предпо­ложений по ведению будущей войны, основ построения Красной Армии на военное время, проверки уче­ний об операции и тактике.

Шапошников соглашался со Свечиным в том, что в грядущей войне Советскому Союзу будет противостоять коалиция государств, и что в этой коалиции ведущая роль будет принадлежать Франции. Что же касается Великобритании, то Шапошников, оценивая расстановку сил внутри этой страны, не относил ее столь однозначно к числу глав­ных противников СССР. Опираясь на ленинское положе­ние о двух типах буржуазии, Шапошников писал, что Свечин не учитывает различий между правительством лейбористов и правительством консерваторов: «Нет со­мнения, что с приходом к власти консерваторов или со­зданием коалиционного министерства, в котором боль­шинство бы принадлежало либералам и консерваторам, – активная роль Англии в коалиции возрастает»[64].

Шапошников возражает против оценки Свечиным по­зиции США: «Америка в настоящее время переживает хозяйственный кризис и едва ли будет бросать деньги в Европу, да еще в такие государства, как Польша и Румы­ния, платежеспособность которых невысока на мировом рынке»[65].

Фашистскую Италию Шапошников на тот период, как и Свечин, исключал из числа вероятных противников СССР (нель­зя не отметить, что в то время у СССР с Италией развива­лось весьма активное военно-техническое сотрудничест­во, особенно в военно-морской сфере.)

С оценками Свечина «главных вдохновителей» коали­ции против Советского Союза Шапошников выражает со­гласие так же, как и с его оценками целей руководителей коалиции[66]: «конечно, разгром про­летарского государства и создание “колоний”, которые бы вознаградили за войну»[67]. Но тут же Шапошников делает важные оговорки: «Поскольку будут ли будущие “коло­нии” платежеспособны, как то полагает А.А. Свечин, – это вопрос, и вопрос довольно важный. На оккупацию таких обширных пространств, какими обладает Советский Союз, не хватит военных сил, что с очевидностью показала граж­данская война в 1918 году, а без центральной власти ника­ких выгод из “колоний” не извлечешь»[68].

Далее Шапошников критикует записку Свечина за то, что в ней мало внимания уделяется роли рабочего движе­ния и росту коммунистических партий, подчеркивая, что этот фактор ослабляет тыл государств будущей коалиции и сдерживает, откладывает начало войны. Он пишет: «Экономика крупных западноевропейс­ких государств не может найти того равновесия, которое нужно для войны с нами, безработица растет, рабочие все чаще и чаще выходят на улицу, и не так-то легко буржуа­зии поднять миллионные массы на войну с Советским Союзом». И делает вывод о том, что буржуазия понимает не­возможность посредством войны исправить внутреннюю политику и создать гражданский мир. «На этот путь стано­вятся только политические авантюристы, а капитализм еще далек от этой дороги»[69]. Таким авантюристом, как по­казало будущее, стал Гитлер, поведение которого сущес­твенно отличалось от поведения любого другого крупного западного политика. Различие это было настолько велико, что многие и на Западе, и в нашей стране еще долгое время не могли поверить в то, что он действительно ставит перед Гер­манией завоевательные задачи максимальных масштабов.

На основе своего анализа Шапошников определяет главных вероятных противников СССР: не исключено, что «крупные европейские государства выдвинут против Советского Союза крупные военные силы других государств, находящихся в орбите их влияния. Такими государствами являются в первую очередь Польша и Румыния, а затем и лимитрофы*, и Швеция»[70].

Этот вывод Шапошников подкрепляет весьма своеоб­разным образом. Он пишет: «Находящиеся в политической и эконо­мической зависимости от крупных европейских госу­дарств указанные выше малые государства являются непосредственными соседями Советского Союза, прежде всего испытывающими страх “красной опасности”, а по­тому и наиболее заинтересованными не только в сохране­нии своих границ, но и в расширении их на восток»[71].

По мнению одного из ведущих военных историков на­шей страны В.М. Кулиша, явная сдержанность в оценках Б.М. Шапошникова угрозы с Запада объясняется его хорошей информированностью о не слишком миролюбивых наме­рениях значительной части партийных лидеров СССР, а также о характере военных приготовлений страны.

В целом оба документа – записка А.А. Свечина и от­вет Б.М. Шапошникова – представляют собой весьма подробный анализ и вытекающие из него оценки степени вероятности участия того или иного государства в войне против СССР в зависимости от внутриполитического положения в данном государстве, от склонности государственных руководителей к авантюризму, от его геополи­тического положения и от того, в какой мере в нем распространена боязнь «красной опасности». Причем Шапошников, комментируя и критикуя записку Свечина, дает, как представляется, более глубокий анализ военно-политической обстановки, демонстрируя способность более дифференцированно и трезво оценивать вероятность учас­тия того или иного государства в войне против СССР.

Уровень военно-политического анализа в записке Шапошникова следует признать весьма высоким, едва ли не эталонным для нашей страны на многие годы вперед, хотя и он неточно определил главных вероятных противников СССР.

История с запиской А.А. Свечина в адрес К.Е. Ворошилова показывает, что, как это ни парадоксально выглядит на первый взгляд, Свечин добился гораздо более высокого уровня политико-военного прогнозирования в своих фундаментальных трудах, опубликованных в открытой печати, нежели в специальных засекреченных записках.

 

 

 

* Нельзя не отметить, что на деле внешняя политика СССР уже и в начале 1920-х гг. носила значительно более прагматичный характер, чем это выглядит, если читать только публичные выступления партийно-государственных руководителей и военачальников с партийными билетами. Это относилось не только, например, к советско-германским отношениям, но и к политике в отношении фашистской Италии, США (не желавших длительное время устанавливать дипотношения с СССР) и даже Франции и Великобритании, не говоря уже о таких странах, как Турция или гоминдановский Китай.

[1] См.: Невежин В. «Если завтра в поход»… Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х – 40-х годах. М.: Яуза; Эксмо, 2007. С. 90.

[2] Там же.

[3] Фрунзе М.В. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1957. Т. II. С. 14.

[4] Тухачевский М.Н. Война классов. Статьи 1919–1920 гг. М.: Госиздат, 1921. С. 61.

[5] Там же. С. 69.

[6] Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 104. Оп. 5. Д. 65. Л. 843.

[7] Фрунзе М.В. Указ.соч. С. 15.

[8] Военный вестник. 1922. № 5. С. 33.

[9] Тухачевский М.Н. Указ. соч. С. 139.

[10] Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 467.

[11] Письмо А.А. Брусилова к н-ку Всероглавштаба // Военное дело. 1920. № 10. С. 291.

[12] Там же.

[13] Воззвание. Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились // Военное дело. 1920. № 13. С. 386

[14] Обзор боевых действий Красной Армии в мае месяце 1920 г. // Там же. С. 410.

* Николай Евгеньевич Какурин (1883–1936) был из числа старших офи­церов старой армии. Окончил Академию Гене­рального штаба (1910), дослужился до полковника. В Красной Армии оказался отнюдь не с первых месяцев гражданской вой­ны. В ходе советско-польской кампании временно исполнял обязанности командующего сначала 3-й, затем 4-й армиями (вхо­дившими в состав Западного фронта, возглавлявшегося Тухачев­ским), позднее стал помощником командующего Западным фронтом. То есть Какурин не был ни политработником, ни ко­мандиром из числа младших офицеров старой армии, которым прежде всего и оказалось свойственно идеологизированное пред­ставление о войнах.

[15] Какурин Н. Борьба Советской России с панской Польшей // Военный вестник. 1922. № 7. С. 3.

[16] Каменев С.С. Записки о гражданской войне и военном строительстве. М.: Воениздат, 1963. С. 167.

[17] Сталин И.В. Вопросы ленинизма // Собр. соч. 11-е изд. С. 548.

* Типу, Типу Султан, Типу-Саиб (1749 или 1751–1799), майсорский султан, правитель последнего независимого государства на юге Индии, непримиримый враг англичан и их владычества в Индостане, был убит в войне с англичанами.

[18] Свечин А.А. Стратегия. [2-е изд.]. М.: Военный вестник, 1927. С. 199.

[19] Там же.

[20] Там же. С. 179.

[21] Там же. С. 186.

[22] Цит. по: Кокошин А.А. Армия и политика. Советская военно-политическая и военно-стратегическая мысль. 1918–1991 гг. М.: Международные отношения, 1995. С. 85.

* Николай Алексеевич Вознесенский (1903–1950) – один из наиболее компетентных советских руководителей в области экономики. В 1937 г. – заместитель председателя, а в 1938–1941 и 1942–1949 гг. – председатель Госплана СССР. В годы Великой Отечественной войны – член Государственного комитета обороны, с 1939 г. – член ЦК ВКП(б), с 1941 г. – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), с 1947 г. – член Политбюро. В 1949 г. арестован и в 1950 г. расстрелян по сфабрикованному «Ленинградскому делу». В 1954 г. реабилитирован (см.: Большая российская энциклопедия. М.: Изд-во БРЭ, 2006. Т. 5. С. 577–578).

[23] Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М.: ОГИЗ, 1948. С. 41.

[24] Там же. С. 42.

[25] Там же. С. 42–43.

* Подробнее см.: Михалев С.Н. Военная стратегия. Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени / Вступ. ст. и ред. В.А. Золотарева. М.; Жуковский: Кучково поле, 2003.

[26] Энгельс Ф. Избранные военные произведения. М.: Воениздат, 1956. С. 611–612 (из введения к брошюре Брокгейма «На память ура-патриотам 1806–1807 гг.», написанного Энгельсом 15 декабря 1887 г.; впервые напечатано в 1888 г.).

[27] Там же. С. 612.

[28] Там же.

[29] Письмо Ф. Энгельса – Ф.А. Зорге. 17 января 1888 г. // Энгельс Ф. Избранные военные произведения. С. 695.

[30] Там же.

[31] Там же.

[32] Там же.

[33] Там же.

[34] Там же.

* Франц Фердинанд (Франц Фердинанд Карл Людвиг Йозеф фон Габсбург, эрцгерцог д’Эсте) (1863−1914), эрцгерцог австрийский, с 1896 г. наследник престола Австро-Венгрии.

* Ришелье (Арман Жан дю Плесси, кардинал, герцог де Ришелье) (1585−1642), французский государственный деятель.

[35] Свечин А.А. Стратегия. С. 184.

** 15 марта 1939 г. войска нацистской Германии заняли Чехословакию, невзирая на то, что новые границы ее пос­ле Мюнхенского соглашения 1938 г. были гарантированы правительствами Великобритании, Франции, Германии и Италии. 17 марта1939 г. германское правительство известило иностранные правительства об установлении протектората над Богемией и Моравией, т.е. о ликвидации Чехословакии как суверенного госу­дарства. 22 марта 1939 г., спустя неделю после оккупации Чехословакии, Германия вынудила Литву подписать со­глашение о передаче ей Мемельской области с портом Мемель (Клайпеда). Еще раньше, в 1938 г., Германия потребовала передачи ей Вольного города Данцига (польск. Гданьск), который находился под управлением Лиги Наций, и разрешения на строительство экстерриториальных автострад и железной дороги в Данцигском (Польском) коридоре.

[36] Свечин А.А. Там же.

[37] Там же.

[38] Там же.

[39] Никифоров Н.И. Свечин – Тухачевский: К истории противостояния // Новый часовой. 2000. № 10. С.119.

[40] Свечин А.А. Стратегия. С. 184.

[41] См.: Никифоров Н.И. Указ. соч. С. 119–120.

[42] XVII съезд Всероссийской Коммунистической партии (б): Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1934. С. 11.

[43] Там же. С. 12.

* Еще более определенно в отношении Японии как наиболее вероятного противника СССР высказался на XVII съезде ВКП(б) народный комиссар обороны К.Е. Ворошилов, подчеркнув при этом хорошие отношения СССР с Турцией, Персией и Афганистаном.

[44] Там же.

[45] Там же. С. 12.

[46] Там же. С. 630.

* Автор выражает искреннюю признательность генералу армии В.Н. Лобову, предоставившему мне в свое время копию этого документа с карандашными правками Сталина.

[47] Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1964. Т. II. С. 235.

[48] Там же.

[49] Там же. С. 239.

[50] Сведений о том, был ли Сталин знаком с «Майн кампф» Гитлера, не имеется. Думается, что его знакомство в этим творением главы преступного нацистского государства способствовало бы более точному пониманию того, как будет вести себя в отношении СССР диктатор Германии, какие цели он может и будет ставить в этой войне. В «Майн кампф» Гитлер с особой ненавистью говорит о русских, славянах вообще, о евреях… Внимательное прочтение этой книги позволяет увидеть особое отношение Гитлера к Великобритании, глубже разобраться с вопросом об обеспечении ее поражения перед нападением на СССР. Вспомним Дюнкерк: Гитлер дал возможность эвакуироваться многим тысячам англичан, прижатых к морю, исходя, в частности, из своих расовых воззрений. Он рассматривал англичан как «чисто германскую нацию», восхищался Британской империей и завидовал ей (см.: Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи / Пер. с нем. Г.Я. Рудого. М.: Мысль, 1996. С. 42−43).

Весьма сомнительно, чтобы кто-то из высших советских военачальников, выживших после репрессий 1930-х гг., пытался ознакомиться с «Майн кампф». Пока не обнаружено следов знакомства с этой книгой и руководителей советской военной и политической разведки, которые тоже подверглись накануне войны жесточайшей «чистке».

Вспомним, что Свечин в разведывательной (разведочной, по терминологии того времени) работе считал необходимым не увлекаться тем, что он называл «пинкертоновщиной», а больше заниматься серьезным научным анализом данных по политике и экономике, имеющих отношение к будущей войне.

Идеи «Майн кампф» после прихода в 1933 г. к власти нацистов нашли в Германии путь в СМИ, присутствовали в многочисленных выступлениях нацистских руководителей, и на них нельзя было не обращать должного внимания; их нельзя было считать сугубо пропагандистским обеспечением внутренней политики нацистов. Они имели, в конечном итоге, вполне операционное значение. Идеология нацизма, в том числе ее мистическая, оккультная составляющая, играла огромную, а иногда и решающую роль в определении политических, а затем и политико-военных и военно-стратегических планов Гитлера и его сообщников. Одним из продуктов этой идеологии была система СС – «государства в государстве» в нацистской Германии (см.: Höhne H. The Order of the Death's Head. The Story of Hitler’s SS. N.Y.: Coward-McCann, 1970. P. 1–28; 293–400; Бержье Ж.Повель Л. Утро магов / Сокр. пер. с франц. М.: День, 1991). Безусловно, ценнейшим материалом для анализа намерений такого опаснейшего противника, каким являлся для СССР гитлеровский нацизм, были бы данные о высказываниях Гитлера по расовым, геополитическим проблемам в узком кругу, на мероприятиях, не освещавшихся прессой. У Гитлера был свой взгляд на историю. Он опирался «на обширный набор спорно выбранных фактов», которые хранились «в его удивительной памяти и которые его неутомимый, строгий и систематический ум распределял по предвзятой схеме». Хотя опыт и добавлял к представлениям Гитлера новые детали и новые картины, его ум оставался, по авторитетной оценке британского аналитика Х. Тревора-Роупера, «по крайней мере с 1923 г., абсолютно ясным и последовательным» (см.: Тревор-Роупер Х. Застольные беседы Гитлера. 1941–1944 / Пер. с англ. А.С. Цыпленкова. М.: Центрполиграф, 2004. С. 13). Мировоззрение Гитлера, по оценке того же автора, сформировалось и закрепилось к 1930 г. (Там же. С. 25).

[51] В 1935 г. фашистская Италия захватила Эфиопию, применив в ходе боевых действий отравляющие вещества в нарушение международной конвенции от 17 июня 1925 г.

7 марта 1936 г. германские войска вступили в деми­литаризованную ранее Рейнскую область.

В марте 1936 г. к власти в Японии пришло правительство Хироты, пользовав­шегося поддержкой правого офицерства. Это правительство активизировало отношения с нацистской Германией, в результате 25 ноября 1936 г. был подписан «антикоминтерновский пакт» сроком на 5 лет (6 ноября 1937 г. к пак­ту присоединилась Италия). В СССР этот пакт был воспринят как явно антисоветский.

В июле 1936 г. начался мятеж в Испанском Марокко против республикан­ского правительства Испании, направляемый и поддержива­емый спецслужбами Италии и Германии, положивший начало Гражданской войне в Испании 1936–1939 гг. 25 октября 1936 г. Италия заключила с Германией договор о сотрудничестве, который оформил ось Берлин – Рим. Обе эти страны осуществляли прямое военное вмешательство в гражданскую войну в Испании. Общая численность германского и итальянского военного персонала в Испании доходила до 300 тыс. человек. Советский Союз оказал значительную помощь правительст­ву Испании, направляя ему вооружения, а также большое число во­енных советников и добровольцев, которые непосредственно учас­твовали в боевых действиях против мятежников. Многие из них впоследствии заняли высокие посты в Красной Армии и Красном Флоте. В Испании побывали 3 тыс. добровольцев из СССР (при об­щей численности антифашистов-добровольцев из других стран свыше 42 тыс.), в том числе 160 летчиков; 200 советских граждан пали смертью храбрых (см.: История внешней политики СССР. 1917−1976. В 2-х т. / Отв. ред. А.А. Громыко, Б.Н. Пономарев. Т. 1: 1917–1945. М.: Наука, 1976. С. 332). При этом большую сложность для СССР представляло снабжение республиканцев Испании морем в условиях господства на Средиземноморье итальянского флота.

В 1937 г. нацистской дипломатии удалось добиться известного потепления в германо-польских отношениях (польское правительство заключило с Герма­нией договор «о моральном ненападении», а затем договор о национальных меньшинствах), что вызвало тревогу как в СССР, так и во Франции и Великобритании.

Разрастались масштабы японской агрессии против Китая. В 1937 г. японские войска после ряда боев за­хватили два крупнейших китайских порта – Тяньцзин и Шанхай, а также тогдашнюю столицу Китая Нанкин. 21 августа 1937 г. был подписан советско-китайский Договор о ненападении (еще в 1930 г. СССР предоставил Китаю кредиты на 50 млн долл.; в счет этих кредитов в 1938–1939 гг. из СССР в Китай были поставлены 600 самолетов, 100 пушек и гаубиц, свыше 8 тыс. пулеметов, транспортные средства, снаряды, пат­роны). В середине февраля 1939 г. в Китае работали и участво­вали в борьбе против японцев 3665 советских военных специа­листов. Среди них был Герой Советского Союза, ставший вскоре начальником Главного управления Военно-Воздушных Сил СССР, П.В. Рычагов, только что вернувшийся из Испании, где он воевал против франкистов. Рычагов осуществил в Китае несколько весьма эффективных воздушных операций. Так, на­пример, 23 февраля 1938 г. бомбардировщики китайских ВВС с советскими летчиками полностью разгромили крупную базу японских ВВС на Тайване (см.: Пинчук В. Генерал Рычагов // Авиация и космонавтика. 1988. № 8. С. 47). В боях на территории Китая погибли в те годы свыше 200 советских добровольцев (см.: История внешней политики СССР. 1917−1976. Т. 1. С. 336). В июле–августе1938 г. произошел вооруженный советско-японский конфликт на Дальнем Востоке в районе озера Хасан, в котором приняли участие с обеих сторон доволь­но значительные силы.

12–13 марта 1938 г. Гитлер почти беспрепятственно осу­ществил аншлюс Австрии, ставшей частью германского «третьего рейха». В сентябре 1938 г. в Мюнхе­не главы правительств Великобритании (Н. Чемберлен), Франции (Э. Даладье), фашистской Германии (А. Гитлер) и фашистской Италии (Б. Муссолини) заключили соглашение о разде­ле Чехословакии.

[52] Киселев Е. Один из многих или «наше все»? Исследователи наследия Александра Свечина расходятся в оценках // Военно-промышленный курьер. 2008. 3 окт.  № 39.  URL: http://www.vpk-news.ru/article.asp?pr_sign=archive.2008.255.articles.army_02

[53] См.: Свечин А.А. Предрассудки и боевая действительность. М.: ИД «Финансовый контроль», 2003. С. 297.

[54] Там же. С. 299.

[55] Там же.

[56] Там же.

[57] Там же.

[58]РГВА.Ф. 33987. Оп. 3. Д. 347. Л. 13, 14.

[59] Там же. Л. 14.

[60] Там же.

[61] Там же. Л. 16, 18.

[62] Там же. Л. 21.

[63] Там же.Л. 32. Ответ Б. Шапошникова на записку А. Свечина «Будущая война и наши военные задачи».

[64] Там же.

[65] Там же. Л. 34.

[66] Там же. Л. 34–35.

[67] Там же.

[68] Там же. Л. 36.

[69] Там же.

* Государства, образовавшиеся после 1917 г. главным образом из западных губерний распавшейся Российской империи (Литва, Латвия, Эстония, отчасти Финляндия).

[70] Там же. Л. 37.

[71] Там же.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован