05 марта 1996
4852

ЛЕВЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ КПРФ

ЧТО ТАКОЕ КПРФ как идеологическая и политическая сила? Это вопрос не только о причинах впечатляющего успеха на выборах в Думу в 1995 году, но и о возможном исходе президентской кампании 1996 года, в конечном счете - об облике России после них. Разброс суждений велик. КПРФ - партия реставрации полозковской выучки, не способная избавиться от своей наследственности. Это - "русский вариант еврокоммунизма", если не "созревающая" социал-демократия. Это - сила правого консерватизма, по выражению Александра Ципко, - красная по форме, белая (т.е. белогвардейская) по содержанию. Это - просто консерватизм, "ностальгический коммунизм" в смысле традиционализма, выражающий скорее тоску по прежним формам жизни, чем боевой дух, правого или левого толка, способный взломать существующую и установить новую общественную систему. Имеется даже определение Геннадия Зюганова как "либерала", принадлежащее остроумному революционному писателю Эдуарду Лимонову.

Некоторые такие характеристики заключают в себе долю истины. Но они не ухватывают того системного качества" КПРФ, которое, по всей вероятности, и будет определять ее роль в процессах, развертывающихся в нынешней России. Что это за качество? Суть вопроса в том , является ли, может ли вообще КПРФ стать антисистемной силой: антисистемной не по отношению к некой легенде об обществе "правильного" конкурентного рынка, идеальной представительной демократии, прав и свобод личности, имеющей "приоритет" перед государством и т.п., к чему должны были "по плану" привести начатые в 1992 году реформы, но по отношению к реальному российскому обществу, уже во многом или даже в главном сформированному. А это - корпоративное общество государственно-олигархического капитализма, которое складывалось через все "неправильности" первого этапа реформ и которое стало обретать узнаваемые очертания в 1995 году с его залоговыми аукционами и оформлением финансово-промышленных империй, с его упразднением мелких и средних игроков из банковского и других (по нарастающей) секторов экономики, с его усиливающейся озабоченностью об "отечественном товаропроизводителе", с его почти повсеместным спросом на "русскую идею" и то, что вслед за Фридрихом Листом, консервативным теоретиком и провозвестником германского экономического чуда прошлого века, можно назвать "национальной системой политической экономии", противопоставленной абстрактной и ложно универсальной "конторской теории" Адама Смита.

Мои тезисы состоят в следующем. Интегральным политико-идеологическим качеством КПРФ является левый консерватизм. Он не антисистемен по отношению к государственно-олигархическому капитализму. Напротив, он функционально необходим для того, чтобы этот строй был осуществим на практике. В этом смысле левый консерватизм КПРФ связан с правым консерватизмом нынешней "партии власти" отношениями взаимодополнительности, а конфликт между данными видами консерватизма "работает" на вызревание и отлаживание этого строя Вместе с тем это конфликт серьезный и "всамделишний". В центре его вопрос какие элементы государственно-олигархического капитализма получат приоритет, какие грани предстанут более выпукло. Это зависит от того, получат ли политическое и идеологическое выражение общественные группы, не "вписывающиеся" в тот вариант данного строя, который непосредственно отвечает интересам нынешних обладателей собственности и власти, т.е. в вариант правого консерватизма. Такое "вписывание" отнюдь не обязательно предполагает революционное опрокидывание правоконсервативного варианта. Но оно предполагает "расширение" его, что только и сделает его практически осуществимым. За это и идет реальная борьба, идеологическое оформление которой - особый разговор.

В этом в сущности нет ровным счетом никакой российской уникальности. В XIX веке английский капитализм обретал устойчивость благодаря консервативному противодействию либералам борьбе тори во главе с лордом Шефтсбери в 30-е годы за "фабричное законодательство", улучшающее положение рабочих, позже - благодаря легализации и защите профсоюзов консерваторами Дизраэли, нему сопротивлялись либеральные сторонники "свободного рынка", не говоря уже о схватке за предоставление избирательного права трудящимся, которого они были фактически лишены либералами ранее (согласно парламентской реформе 30-х годов) в пользу более зажиточного среднего класса Специфика борьбы за устойчивость российского капитализма - в другом, и о ней мы поговорим позже. Пока же отметим, что в решающей мере она обусловлена не богатырской силой коммунистических идей в России, а несравненно большей примитивностью и близорукостью отечественных противников патронажа низов по сравнению с их английскими, да западными предшественниками вообще.

ЧЕМ КПРФ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ?

Начнем наши размышления о феномене КПРФ именно с этого вопроса. Очевидно, что КПРФ - не партия революционного коммунистического действия, какой была партия Ленина, взявшая власть в 1917 году и победившая в гражданской войне. Взять власть на президентских выборах мало для смены общественной системы, если новая власть не подкреплена мощью отмобилизованного политического движения. Без такого подкрепления верхушка победившей партии оказывается лишь одной из элит, в то время как другие элиты сохраняют контроль над институтами располагающими очень серьезными властными ресурсами. Подавить сопротивление этих элит можно, только опираясь на организованное движение низов. Без этого возможен лишь торг элит, результатом которого никогда не бывает революционная смена системы, и прежде всего - экономической, хотя в качестве такового может быть ее "подстройка" или же изменение рисунка политического устройства.

Итак, суть вопроса: возможно ли сейчас массовое революционное коммунистическое движение?

Думаю, и идеология КПРФ, и умонастроения ее электората таковы, что о подобном движении всерьез говорить не приходится. Не случайно столь заметно и столь быстро изменилась лексика пропаганды и концептуальных наработок КПРФ: энергичные формулировки партийной программы, принятой в январе 1995 года, о придании "движению сопротивления" антинародному режиму осознанного характера, об активизации "национально-освободительной борьбы российского народа" "против колониального порабощения" и т.п. бесследно исчезли из доклада Зюганова на пленуме ЦК в январе 1996 года и из выступлений других ведущих деятелей партии. Некоторые из них, например Геннадий Селезнев, ныне даже утверждают, что "наше государство цивилизованное", относительно чего "сомнений и споров нет". И это говорится о том государстве, которое - согласно годичной давности. Обращению КПРФ "К гражданам России" - разорило промышленность и сельское хозяйство, уничтожило большинство социальных завоеваний трудящихся, обрекло образование, науку и культуру на жалкое существование и вообще привело к сокращению численности населения.

Что это? Следствие того "встраивания" коммунистов во власть на правах оппозиции, о котором в том же докладе говорил Зюганов? Но если так, то сие означает принятие логики торга элит, для которой низовое революционное движение ни к чему. Или это - попытка прихватить часть некоммунистического оппозиционного электората с видами на президентские выборы? Но разве такое приобретение, будь оно даже возможно, сопоставимо с угрозой демобилизации "движения сопротивления", которое только и может дать власть, достаточную для смены системы? Если, конечно, есть, с чем сопоставлять, т.е. если такое движение - реальность.

Но в реальности движения нет, и коммунисты не связывают с его подъемом свои планы. Массы сторонников КПРФ являются электоратом, в известном смысле - группой давления, но только не движением.

Основная их масса, как и большинство россиян, - люди, ориентированные прежде всего на блага частной жизни и в этом смысле - потребители, Они твердо придерживаются своего интереса (но в собственном его понимании, а не в понимании тех или иных знатоков "истинных интересов"), им мало присуща готовность к самопожертвованию, и невелико их внимание к таким "сильным", эмоционально и нравственно заряженным ценностям, как "держава", "патриотизм", "могущество", с одной стороны, "прогресс", "равенство", "созидание", - с другой, если разводить группы националистических и социалистических ценностей. Об этом свидетельствуют практически все социологические обследования.

Некоторое своеобразие электорату КПРФ придает часто отмечаемая ностальгия по канувшим в Лету узловым элементам прежнего порядка, тем, которые делали ушедший мир "понятным" и обладающим смыслом, таким, как СССР или Советы. Но эта ностальгия не превращается в готовность к политическому действию. Она скорее томление, чем воля. О распавшемся СССР могут сожалеть 2/3 россиян, но лишь 9% из них готовы "платить" за его восстановление. И избиратели КПРФ, как считают социологи, мало чем в этом отличаются от остальных. Да и вообще послевыборные опросы выявили, что среди электората КПРФ лишь 58% поддерживают сам лозунг "возрождения социализма". А что эти поддерживающие под ним понимают? Доступное образование и здравоохранение вместе с "правом на заработную плату", что предстает "социалистическими" требованиями лишь относительно нашего близорукого капитализма, но ни грана специфически социалистического "по Ленину" в себе не несет? Или же нечто специфическое в последнем смысле, т.е. руководящую и направляющую роль компартии, систему "приводных ремней", "плановую экономику", идеологический монополизм? Или же "справедливость", отождествляемую с "вознаграждением по заслугам", подавлением коррупции, обоснованностью общественных порядков некоторыми общепринятыми и общепонятными ценностями? Все это - совершенно разные "социализмы", в некоторых случаях - по мировым меркам - не социализмы вообще.

Возьмем, к примеру, справедливость. КПРФ действительно очень упорно стремится связать себя с этой ценностью. Но является ли она специфически социалистической, более того - "марксистской"? Справедливость находится в основном русле именно, консервативной мысли и практики. В XVII веке Эдмунд Бёрк дает классическую формулировку идеи: люди готовы к гражданской свободе строго в той мере, в какой "их любовь к справедливости стоит выше алчности". В XX веке видный американский консерватор Ирвинг Кристол надеется на возрождение буржуазного этоса и жизнеспособности институтов капитализма благодаря установлению "набора правил справедливости распределения", без чего нарастает опасность утраты ими легитимности.

Конечно, это не единственно возможные толкования справедливости. Но ортодоксальный марксизм - чуть ли не единственная идеология, которая не допускает никаких толкований справедливости, разве что как иллюзорное отражение действительности ложным сознанием. Для Маркса идея "справедливого распределения" - "устарелый словесный хлам", "идеологический правовой вздор", навязывать который революционной партии - "преступление". Этот "хлам" затемняет истинно существенное - естественно-исторические законы развития и смены способов производства, а также смазывает подлинные цели революционного движения - выход человека из подчинения разделению труда, преодоление товарной формы производства, восстановление "целостного человека" вместо его раздвоенности и "частичности" (как работника) в условиях капитализма. Энгельс был абсолютно прав, утверждая, что никакими доводами о справедливости "Маркс никогда не обосновывал свои коммунистические требования", а основывался лишь на неизбежном крушении капитализма.

И не случайно. Ведь понятие справедливости есть понятие меры, увязывающей противоречивые стороны жизни (равенства и свободы, общественных и частных интересов и т.д.), как бы конкретно такая увязка ни осуществлялась. Революционное же учение и движение есть не такое увязывание, а преодоление, разрешение противоречий, причем в марксизме Маркса окончательное - как прыжок из царства необходимости в царство свободы. Поэтому идеология справедливости по сути своей есть идеология реформизма, а не революции, из-за чего и обрушился Маркс на нее и своих оппонентов. Уже тем одним, что КПРФ борется за звание "партии справедливости", доказывается, что это - партия и не марксистская, и не революционная.

О "СРЕДНЕМ ИЗБИРАТЕЛЕ" КПРФ

Разобраться с его политико-идеологическим обликом совсем не просто, если выйти за рамки банальных схем, но очень важно. Этого "среднего избирателя" трудно соотнести с определенной социальной Группой, выделенной по любым общепринятым признакам, кроме возрастного (люди группы "55 лет и старше" составили 49% электората КПРФ). Но эта корреляция слишком мало поясняет, какие именно экономические и социальные интересы, не говоря уже об отраслевых, региональных и прочих, представляет партия, можно ли вообще рассматривать ее как выражение неких групповых интересов. Ясно, что это - не партия рабочих, доля которых в электорате ЛДПР в полтора с лишним раза превышает их долю в контингенте сторонников КПРФ, а последняя мало отличается от соответствующего показателя у НДР и "Яблока". Ясно, что электорат компартии нельзя "привязать" к поселениям определенного типа, ибо он равномерно распределился среди жителей больших, малых городов и села с легким перевесом у первых (соответственно 36%, 32% и 32%). Есть исключения типа Москвы и Екатеринбурга, где КПРФ выступила слабо, но они нуждаются в особом объяснении именно как исключения.

КПРФ вряд ли можно считать и партией малообразованных, хотя их доля в ее электорате больше, чем у НДР и "Яблока". Но означает ли это, что высокое образование - фактор, снижающий поддержку коммунистов-зюгановцев? Если верно, что лица с высшим образованием составили в электорате КПРФ, НДР и "Яблока" 10%, 19% и 30% соответственно, то простая арифметика показывает, что за данные структуры проголосовали соответственно 1,54 млн., 1,33 млн. и 1,43 млн. самых образованных людей России. Иными словами, группа лиц с высшим образованием разделилась в поддержке этих сил почти на равные части с небольшим перевесом на стороне коммунистов.

Ясно и то, что "средний избиратель" КПРФ - не отчаявшийся паупер и маргинал. Установить корреляцию между степенью экономической нужды и политической ориентацией на КПРФ крайне сложно, если вообще возможно. Дело не только в том, что, как пишет Юрий Левада, обобщивший послевыборный опрос ВЦИОМ, "если обратиться к данным, окажется, что среди избирателей "Яблока" и НДР людей с низким душевым доходом не меньше, а больше, чем у сторонников компартии (соответственно 11% и 15% по сравнению с 10%), а высокий доход избиратели КПРФ получают чаще, чем поддерживающие НДР (11% и 9%)" Важнее, что доля "терпеливых" в электорате компартии (поддержавших суждение "жить трудно, но можно терпеть") весьма велика и не слишком отличается от аналогичного показателя для НДР и "Яблока" (соответственно 51%, 57% и 63%).

Да, малообеспеченные (но не обязательно люмпены!) скорее отдадут голоса за оппозицию, чем за "партию власти". Но почему многие из них голосуют именно за КПРФ, а не ЛДПР (как другие), риторика которой по части посулов - более "доступная" и лихая, чем у зюгановцев? Почему лишь относительно немногие из них поддержали совсем "крутых" коммунистов-анпиловцев? Кстати, в понимании электората КПРФ не особенно совмещается с коммунистами-радикалами и ЛДПР. Совместимость с этими силами мало чем отличается от совместимости КПРФ с партиями и блоками "противоположных" ориентации. При отсутствии КПРФ в выборных списках за анпиловцев готовы были бы проголосовать лишь 10% сторонников Зюганова (для сравнения за "Яблоко" - порядка 6-7%).

Для понимания "среднего избирателя" КПРФ нужно выявить какой-то другой фактор, который привлекает его к ней. Это, видимо, фактор локального действия в политическом пространстве России, хотя зона его действия весьма обширна. Кажется, это знает и Зюганов, сказавший, что рост числа голосов за КПРФ имел место за счет "новых избирателей", а не вследствие сокращения "базы поддержки других партий", прошедших в Думу . Что же это за фактор? Тот же Зюганов угадывает его природу, отмечая, что "оппозиция, в том числе и левая, имеет наибольшую поддержку среди социальных слоев, прочно связавших себя с прошлым", и что это есть оппозиционность "униженных и оскорбленных". Причем с его точки зрения это - менее высокий уровень оппозиционности, чем у тех, кто "опередил в своем развитии господствующий в данный момент уровень социальных отношений" и кто является носителем "передовой общественной идеи". С этими "передовиками" и "впередсмотрящими" связывается то, что можно назвать "проектом будущего" КПРФ. О нем будет разговор особый. А сейчас подумаем, что представляет собой "связь с прошлым", что означает "униженность и оскорбленность" нынешнего "среднего избирателя" КПРФ?

Как мы уже видели, и то, и другое не так легко поддается экономическим интерпретациям. Мало оснований думать, что "средний избиратель" КПРФ экономически более "унижен и оскорблен", чем "средний" сторонник НДР или "Яблока". Едва ли с развалом "реального социализма" он материально потерял много больше, чем его визави, поддерживающие политических оппонентов КПРФ. Возможно, он острее, чем другие, чувствует, что потерял право на благополучие (каким бы оно ни было при КПСС), вернее, традицию, ставшую правом. И эту утрату не компенсировать подачками и "халявами", которые обильно сулит г-н Жириновский. Но, начав говорить об утрате традиции, воспринимаемой как право, мы от экономики переходим в другую область - культуры и нравственности. И мы сразу обнаруживаем, что "униженность и оскорбленность" "среднего избирателя" КПРФ - совсем не того сорта, который побуждает "штурмовать небо". Напротив, они тянут к земле, к корням, которые и есть "связи с прошлым". Эта фундаментальная культурная ориентация и есть тот искомый фактор, который объединяет столь различных во всех других отношениях избирателей КПРФ. Он объединяет их в определенную "культурную общность", которая не есть "класс", "сословие", "конфессия", даже не "группа давления", и ведет она себя в политике не совсем по законам упомянутых выше образований. Это и есть консервативная культурная ориентация, с особой силой (но напомним - в ограниченном социальном пространстве) проявляющаяся в определенных исторических ситуациях, характеризующихся прежде всего высокой динамичностью. Поддержка КПРФ и есть ситуативная реакция данной культурной общности на динамику событий, происходивших в России (и мире) после 1991 года. Можно сказать и обратное: сама эта культурная общность образована данной ситуативной реакцией.

СОСТАВЛЯЮЩИЕ КОНСЕРВАТИЗМА (ВООБЩЕ И У КПРФ В ЧАСТНОСТИ)

Используя понятие "консерватизм", нужно иметь в виду следующее. Во-первых, он есть реакция защиты существующих институтов от угрозы их разрушения, потому что они существуют и рассматриваются как "наша традиция", а не потому, что они соответствуют некоторым отвлеченным идеалам. В общее определение консерватизма вообще не входит указание на определенный характер институтов, заслуживающих защиты. В разных странах и в разные эпохи это - различные институты, отложившиеся в соответствующие традиции. В то же время консерватизм отличен от традиционализма именно тем, что он - не реакция вегетативного существования, рефлекторно отторгающего все "иное". Он - реакция осознания кризиса, выделения традиции из массива непосредственного нерасчлененного опыта, которая уже поэтому перестает быть чем-то действующим автоматически и бессознательно. Поэтому ее нужно защищать и утверждать. Эта защита и есть отстаивание "постоянства в глуби текучего" (П. Вирек). В этом в конечном счете - высший смысл консерватизма.

Во-вторых, консерватизм - это сосредоточенность "на прошлом в той мере, в какой прошлое живет в современности" (К. Манхейм). Здесь коренное отличие консерваторов от фундаменталистов. Первые отстаивают то, что есть в настоящем, уходя корнями в прошлое. Вторые отрицают настоящее ради воображаемого или реального, но уже утратившего связь с настоящим прошлого. Фундаменталисты всегда - радикалы и революционеры, и в этом смысле - противоположность консерваторов.

В-третьих, консерватизм - это не противодействие любым нововведениям, равно как и не удерживание всего, что идет из прошлого. С одной стороны, - по формуле Берка - консерватизм есть сохранение (главного) посредством изменения (второстепенного), т.е. в некотором смысле - избирательное отношение к прошлому. С другой стороны, консерваторы - в отличие от фундаменталистов и традиционалистов - не могут не принять те новые элементы действительности, которые уже укоренились, даже если первоначально против таких элементов шла борьба Посмотрим каким образом эти общие составляющие консерватизма проявляются в идеологии КПРФ.

Первое. Феномен КПРФ есть продукт бурных перемен, последовавших после 1991 года, а не просто продолжение линии полозковской КП РСФСР. К зюгановской формулировке "сейчас рождается качественно новая партия" нужно отнестись серьезно. Это рождение вызвано не столько реформаторскими побуждениями руководства партии, сколько новым социальным контекстом, в котором ей приходится действовать. Полозковская КП РСФСР представляла традиционалистскую реакцию защиты вегетативного существования господствовавшей тогда системы посредством отторжения любых нововведений. Сама ликвидация этой системы и как господствующей, и как целостной сделала традиционалистский тип реагирования более невозможным. Требования восстановления той системы как господствующей и целостной сохраняются и сейчас, но они становятся не традиционалистскими, а фундаменталистскими. В качестве таковых они - прерогатива структур типа ВКПБ или РКРП, которые по этой причине также не могут считаться простыми продолжениями КП РСФСР. Последовательный фундаментализм, как демонстрирует Виктор Тюлькин, - это такое отрицание настоящего, которое не позволяет сформулировать даже какую-либо предвыборную программу, все равно не имеющую смысла, пока не скинут "этот антинародный режим".

У КПРФ немало "полозковских" элементов, но, во-первых, именно элементов, во-вторых, соединенных с другими элементами, которые принадлежат нынешней "антиполозковской" действительности, - свободные выборы, парламентаризм, многопартийность, независимая от государства пресса и др. Сочетание этих разнородных элементов в идеологии КПРФ (и ориентациях ее "среднего избирателя") наивно или злокозненно "по-чубайсовски" объяснять двуличием Зюганова и его коллег (оставим то, что такое двуличие - закон функционирования удачливого политика, что люди президента и он сам освоили и знают не хуже других). Именно сочетание этих элементов есть цельность защиты настоящего, причем цельность консервативная. Частью этого настоящего и являются сохраняющиеся из "полозковского" прошлого элементы "социализма", который в этом качестве, как верно отметил Селезнев, "пока не разрушен. За счет социализма страна хоть как-то еще и выживает". И не случайно лидер "дружественной" КПРФ думской фракции аграриев Н. Харитонов дал чисто "берковское" консервативное в духе английского обычного права определение закона: это - "юридически оформленное и понятное населению описание традиций, обычаев и порядков" "Но как же можно сочетать столь разнородные элементы?" - станут недоумевать привыкшие к отвлеченной рациональности и логике проектов либерал и настоящий ленинского типа коммунист. Консерватор, мыслящий не отвлеченной логикой проектов, а конкретными сочетаниями обстоятельств, как они причудливо складываются в действительности, недоумевать не станет и ответит что-то в духе великого афоризма Дизраэли: "Страна управляется не логикой, а парламентом".

Второе. Элементы прошлого, которые сохраняются в настоящем и вокруг которых КПРФ выстраивает свою идеологию, двоякого рода. Первые - институты, вторые - символы. К первой группе относится то, что коммунисты именуют "социальными завоеваниями трудящихся" при социализме, - общедоступное здравоохранение, образование, механизмы социального обеспечения, но также и госсобственность на землю, без чего вряд ли уцелеют колхозы-совхозы, патерналистско-клиентельные отношения администрации и рабочей силы, в каких бы организационных формах они ни осуществлялись, словом, - все, что ассоциируется у нас со "справедливостью" и "уверенностью в завтрашнем дне". Эти институты, хотя и в жалком виде, как-то присутствуют в настоящем, и в этом смысле "социализм пока не разрушен". В части сохранения и/или восстановления этих институтов в том или ином виде предложения КПРФ более-менее конкретны и, вероятно, обеспечили ей основную часть электоральной поддержки в декабре 1995 года.

Без подобных институтов социального патронажа система государственно-олигархического капитализма не сложится. Беда нынешней России в том, что вследствие ряда причин наши правые консерваторы их создание на себя не взяли. В таких условиях их защиту в качестве "наследия социализма" должны были взять на себя левые, навязывая заботу об этих институтах правым, причем вынужденно делая это в виде весьма радикального требования.

Вторая группа элементов прошлого - символы, не только такие общепонятные, как СССР, советский строй и т п., но и такие темные, как "коммунизм", о котором программа КПРФ только и может мельком сказать, что он - "историческое будущее человечества". Разумеется, ни СССР, ни Советов, ни "коммунизма" в настоящем как институтов нет. Но они есть в сознании определенных групп - людей как символы, знаки, коды, позволяющие им так или иначе смыслообразовать действительность, ориентироваться и выживать в ней. СССР нет, но вера, что он когда-то будет и что "мы" как-то способствуем его восстановлению, может позволить тем, кто в такой вере нуждается, "понять" происходящее, увидеть в нем смысл и примириться с ним. "Коммунизм" в этом плане ничем не отличается от "СССР" кроме того, что в первом символе нуждается гораздо меньше людей, чем во втором, а потому и в программе КПРФ ему уделена лишь одна невнятная строчка в отличие от весьма обильных рассуждений об "СССР".

От этих символов невозможно отказаться, ибо то, что действительно "терпеть нельзя", - бессмысленность жизни. Другой вопрос, "заряжены" ли эти символы энергией, мобилизующей реальное политическое действие. Как мы видели, в случае КПРФ это не так.

Одна из причин успеха левого консерватизма и провала правонационалистической, реакции вроется именно в том, что первый апеллирует к институтам и символам, существующим в настоящем, тогда как вторая - к тем, которых нет в сегодняшней России: от монархии до "русской идеи", как она формулировалась на рубеже веков или в эмиграции. Поэтому правонационалистическая реакция - "придуманная", следовательно - политически бессильная идеология, что демонстрирует вся череда прошедших в постсоветской России выборов.

КПРФ, действительно, играет с националистической риторикой и в ряде случаев, как у Альберта Макашова, весьма опасно. Партия действительно вступала в альянсы с разными националистическими структурами и до сих пор говорит о фронте патриотических сил. Но в том и дело, что для КПРФ, как сказано в ее программе, "русская идея" есть "глубоко социалистическая". В результате все ее атрибуты вроде "общинности", "соборности", "добра и справедливости" и т.д. прямо совмещаются с теми известными институтами советско-социалистического патронажа трудящихся, которые отнюдь не призраки прошлого и потому гулко отзываются у большой части электората.

Зачем КПРФ нужны националистические игры? Во-первых, они порождены определенным политическим просчетом, который теперь осознается лидерами партии. После провала советского коммунизма в 1991 году не хватало воображения поверить в то, что коммунисты сами и по сути одни станут не только реальной оппозицией режиму, но и приобщатся власти. Недоверие к силе коммунизма, непонимание перспективности его левоконсервативного перерождения обусловили и идеологическую мимикрию (вплоть до одиозных игрищ ленинца Зюганова с тенью николаевского архиреакционера графа Уварова), и зуд создания союзов с националистами в духе ФНС После декабря 1995 года стало ясно: патриотические союзники слишком жалки, чтобы к ним относиться как к равноправным партнерам Отсюда важный тактический вывод, оппозиция "резко покраснела". Стало ясно и то, что идеологическая мимикрия не нужна, "подлинный патриотизм немыслим (да и недействен) сегодня вне левой идеи".

Во-вторых, почвенническая риторика служит собственно консервативной цели "обоснованию" своеобразия "русского пути" и противодействию абстрактному схематизму либеральных реформаторов, для которых, как изрек когда-то гайдаровский министр Петр Авен, "все страны в плане стабилизации о-ди-на-ко-вы". Отстаивание "права особенного" (особой культуры, национального организма и т.д.) против нивелирующей абстрактности всеобщих законов прогресса - фамильный знак консерваторов. В сущности ничего оригинального в риторике коммунистов о "русском пути" с консервативной точки зрения нет. Если бы не одно обстоятельство. В отличие от западных собратьев отечественные левоконсерваторы сталкиваются не столько с либеральными оппонентами, сколько с собственным коммунистическим прошлым. Ведь и СССР, и Советы, и "коммунизм" были "легитимизированы" и введены в сознание людей не через "общинность" и прочие признаки русской уникальности, а наоборот - через идею универсальных законов прогресса. Они сами предназначались быть прообразом и формой общего будущего человечества. Отсюда непростая задача, встающая при превращении коммунистов в консерваторов: идеологически погрузить все эти формы общечеловеческого будущего в исконную "русскую традицию". Из-за этого и приходится проторять идеологические тропы в глубины истории - к Уварову и Петру I, Минину с Пожарским и Александру Невскому. По этой причине КПРФ едва ли откажется от почвеннической риторики, которая, вероятно, будет приобретать все более консервативный облик.

В-третьих. В свое время рьяный монархист и заклятый враг французской революции де Бональд заметил: "Когда Бог захотел наказать Францию, он вернул Бурбонов". Потому что де Бональд был консерватор. И потому, что для изменившейся Франции Бурбоны стали уже таким же нарушением настоящего, каким когда-то было провозглашение республики.

КПРФ приняла многое из нынешней действительности. И это - не признак "социал-демократизации" партии в сколько-нибудь содержательном толковании данного понятия. Это - нормальная консервативная реакция на изменившееся настоящее. Такой же реакцией является избирательное отношение к прошлому. "Демократы" могут легко поймать лидеров КПРФ на том, что, рассуждая о двух противоборствующих тенденциях в прежней РКП(б)-КПСС ("партии Стаханова-Гагарина" и "партии Берии-Ельцина"), они темнят насчет того, к какой из них принадлежал Иосиф Джугашвили. Вероятно, здесь им темнота нужна по той же причине, по какой она нужна в отношении "коммунизма - исторического будущего человечества".

Но важнее и интереснее то, что избирательность по отношению к прошлому у зюгановцев выражается все более категорично. Еще в программе партии начала 1995 года об отрицательных чертах социалистического прошлого говорилось как о недостатках, ошибках, упрощениях и деформациях. В докладе Зюганова в январе 1996 года речь идет уже о "пороках прежней системы" . Более того, чуть ли не главное обвинение нынешнему режиму заключается, оказывается, в том, что эти "пороки" (реального социализма!) "не только не изживаются, но усиливаются". Данная мысль, видимо, поясняется идущим вслед за этим рассуждением о господстве номенклатуры, освободившей себя "от каких-либо обязательств перед страной".

Подлинный диссонанс в идеологии КПРФ создает не соединение элементов социалистического прошлого с определенными реальностями сегодняшней России, а попытка увязать и то, и другое с некоторым "проектом будущего". Проблема даже не в том, что представляет собою этот "проект", а то, что такие проекты - вообще чужеродные тела в консервативной мысли. Ведь консервативный реформатор, как сказал в своей нобелевской речи Фридрих Хайек, - не "ремесленник, формующий свое изделие", а "садовник, культивирующий растения, создавая нужную им среду". В каком-то смысле Зюганов, стремящийся взрастить из обрубков социалистического "государства благоденствия" "растения" патронажной системы, которые прививаются к древу государственно-олигархического капитализма, - в большей мере "хайековец", чем Гайдар с Чубайсом, попытавшиеся по-ремесленному "сформовать" средний класс и конкурентный рынок своей приватизацией-ваучеризацией. Но именно поэтому зюгановский "проект будущего" выглядит особенно нелепо. В той своей части, в которой он стремится указать на появление чего-то качественно нового, этот "проект" - чисто технократическая идея "нового ГОЭЛРО", опирающегося на "постиндустриальный тип производительных сил" и предусматривающего ключевую роль интеллектуального труда "техногуманитариев". Какое отношение все это имеет не только к становящейся "третьемирской" России, но к социальному освобождению и "коммунизму", остается тайной. Вопреки аналогичным упованиям западных левых, "поздний капитализм" оказался неплохо приспособлен к реализации "ГОЭЛРО" высоких технологий без какого-либо заметного преодоления отчуждения, "диктатуры потребительства", "частичности" работника и прочего. Похоже, что если динамика преодоления отчуждения вообще может быть найдена, то это будет не в сфере труда и производства, а в каких-то иных сферах (культуры? публичной политики?). Но об этом в "проекте будущего" КПРФ нет ни слова.

В той же части, в какой этот "проект" обрисовывает политико-экономические контуры более отдаленного будущего, он откровенно скучен, ибо просто проецирует на будущее те же элементы социалистического прошлого (лишь опуская их отрицательные стороны), о которых мы уже говорили. Настоящее оказывается по сути всеобъемлющим: оно уходит в прошлое и накрывает собой будущее. Нет начал и концов, нет становления. Есть бесконечное развертывание и протяженность. В конце концов это тоже составляющая консерватизма.

В ЧЕМ ТРУДНОСТЬ ОПОЗНАНИЯ КОНСЕРВАТИЗМА КПРФ?

В действительности таких причин много - от политических пристрастий до волны положительных и отрицательных эмоций, поднятой успехами КПРФ Мы отметим лишь одну причину, скорее теоретического порядка.

Нравится нам в России это или нет, но основные понятия политической науки сложились на Западе и по меркам западного политического опыта. Это касается и "консерватизма" Питер Вирек как-то определил консерватизм как "социальный и культурный цемент, скрепляющий то, что построил западный человек, и благодаря этому дающий основу для упорядоченных изменений и улучшений". То, что построил западный человек и что сохраняет на Западе консерватизм, - это прежде всего индивидуализм, имеющий для многих консерваторов значение "индивидуального достоинства" лишь через принадлежность к устойчивой, наполненной смыслом общности людей, это -- правление закона, что - частная собственность, это - плюрализм групп и интересов, связанных общепринятыми нормами и правилами общения. Это - главное содержание западного консерватизма, которое он отстаивает против опасных новаций присущим ему стилем политического мышления и действия.

Российская специфика здесь в том, что советский человек построил нечто другое - то, что составило "социальные завоевания социализма", оформляющие их институты и обосновывающие их символы и идеи. Все это само по себе не предполагает ни индивидуального достоинства, ни господства права, ни частной собственности, ни политического и идеологического плюрализма. Сохраняя это, реальный (а не "придуманный") российский консерватизм по необходимости с точки зрения своего содержания оказывается левым. По стилистике же своего мышления и действия это - консервативная левизна. Однако политика - прежде всего стиль, для которого содержание - тот материал, в котором он себя осуществляет.

Парадоксальное по меркам Запада сочетание консерватизма стиля и левизны содержания дезориентирует многих наблюдателей. Причем относительно не только КПРФ, но и общего расклада политических сил в современной России. Упускается то, что его чрезвычайная несбалансированность вызвана прежде всего огромным перевесом "объединенной" консервативной части НАД частями либеральной и социалистической, в которых, кроме "Яблока", уже не осталось сколько-нибудь влиятельных сил "Большая политика" все больше замыкается в пределах право-левого консерватизма.

Не думаю, что это само по себе "плохо" или фатально для демократии в России, сколько бы мы сейчас ее не имели. Но нужно иметь в виду сбалансированность расклада сил означает определенное функциональное "разделение труда" между ними. Слегка перефразируя Манхейма, можно сказать, что если консерватизм сосредоточивается на настоящем, с точки зрения прошлого, то либерализм подходит к настоящему, акцентируя то, что есть в нем нового, а социализм стремится уловить в настоящем возможности будущего. В этом в первую очередь различие их стилистик, в этом - проявление "разделения труда" между ними, обеспечивающее динамизм общественной жизни и ее пластичность. Миниатюризация либеральных и социалистических сил делает сомнительной способность России к этому в обозримом будущем. Что вызывает озабоченность, не позволяющую воспринимать ослабление либеральных и социалистических сил просто как свершившийся и "объективный" факт. В отношении политики мы не можем и не должны быть бесстрастными естествоиспытателями. В конечном счете политические факты и их "объективность" зависят от нашей воли.


Борис Капустин
"Независимая газета"
05.03.96
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован