Эксклюзив
Мартынов Аркадий Владимирович
20 сентября 2019
755

После социалистическая институциональная трансформация в России и Китае: прошлое, настоящее, будущее.

Исходя из проведенного анализа, сложившийся в период девяностых тренд институциональной дивергенции в России и Китае сменился в дальнейшем на противоположный – тренд конвергенции. Объединяющей чертой экономики обоих стран выступает сочетание превалирующих институтов государственного капитализма с атрибутами рыночного социализма или социализированного рынка.

Согласно аргументации автора, в случае успеха проводимых в Китае реформ потребному долгосрочному национальномупрогрессу соответствует экономическая и обще социальная трансформация по институциональной модели среднего пути. В то же время сценарий желательного институционального трансформационного перехода применительно к России представляется сомнительным.

Ключевые слова: после социалистические страны, институциональная трансформация, тренд конвергенции, средний путь 

 

Императив объективности конкретного сравнительного исследования проблемы институциональной трансформации в странах, относимых до сих пор к после социалистическим, предопределяет логику изложения материала во временном хронологическом разрезе. В исходной части работы сопоставляются тенденции основополагающих институциональных изменений в Китае и России с момента краха Советского блока в начальный период адаптации и в дальнейшем в период нулевых. На этой основе в последующей части раскрываются сходства и различия институциональных перемен в обоих странах в настоящий период. И, наконец, в заключительной части обсуждается перспектива дальнейшей институциональной трансформации в ведущих после социалистических странах, соответствующей экономическому и обще социальному прогрессу. Краткое заключение представлено в завершении статьи.      

 

1. О феномене после социалистической трансформации: недавнее прошлое.

 

Для понимания сегодняшних коллизий институциональной трансформации в странах, относимых к после социалистическим, сначала правомерно, следуя признанной теории, обратиться к ее стартовому периоду начала 90-х годов, ознаменованного распадом Советского Союза. 

В обозначенный период определенно имела место институциональная дивергенция развития внутри бывшего социалистического мира, явственно проявившаяся в отношении двух групп стран – России и других стран СНГ, с одной стороны, и Китая и Вьетнама, с другой. Следуя императиву объективности, рассмотрим этот вопрос в конкретном историческом ракурсе.

Как известно, в России и других странах СНГ произошел, ошеломившей многих западных интеллектуалов, переход, хотя и временный, к неолиберальной модели развития. Казалось бы, опыт Китая должен был служить желаемым образцом, поскольку у всех на глазах была его успешная рыночная переориентация. А Дэн Сяо Пин в период правления Горбачева, уместно напомнить, был назван великим китайским реформатором.

Однако интересы элиты и сформировавшейся, главным образом в Московском регионе, буржуазной страты (включая криминальные круги) в легитимитизации своего богатства оказались превыше всего. Реально произошел элитный, но отнюдь не демократический выбор вопреки официальной пропаганде.

Системный трансформационный переход в России в начале 90-х годов в решающей мере проявился в преобразовании корневых институтов собственности и координации, затронув все поля социальных действий.

Как известно, корпоративная и личная собственность, как бы полученная в наследство от социалистической эпохи, занимала наибольший удельный вес в составе национального богатства. Именно эта огромная собственность в ходе состоявшейся беспрецедентной в мировой практике российской приватизации, чековой и денежной, была перераспределена в решающей мере в пользу представителей (включая членов семей) прежней и новой номенклатуры, занявших ключевые позиции на бывших социалистических предприятиях в реальной сфере и в банковском секторе. Особо весомый вклад в перераспределение национального богатства внесла приватизация естественных монополий в рамках сырьевых отраслей, сопряженная с присвоением огромных сверхдоходов новыми собственниками, новыми и прежними руководителями соответствующих организаций.

Коренным образом изменились и институты координации. Вследствие единовременной либерализации цен по типу «шокотерапии» и сверхбыстрой банковской либерализации рыночные параметры хозяйственной деятельности стали безоговорочно основополагающими. При этом ограниченный потенциал возникшего в ходе либеральной реформы легального поля рыночного саморегулирования восполнялся за счет саморазвития огромных теневых, в значительной мере криминализированных рынков. Состоялась беспрецедентная «пиратизация» экономики России.

Можно утверждать, что в условиях глубочайших производственного спада и инфляции в 1992-1995 гг. сохранение самого курса на радикальную либерализацию в решающей мере было обусловлено общей заинтересованностью известных международных/внутренних кругов, укоренившейся советской буржуазии, включая воротил криминального бизнеса, и руководителей бывших социалистических предприятий в сверхдоходах и их выгодной капитализации [1]. В полной мере в этот период проявился и эффект первоначального накопления. 

В то же время не оправдались и ожидания на благоприятные изменения социальной структуры за счет формирования независимой предпринимательской страты в ходе фронтальной рыночной либерализации и приватизации. В России, как и в большинстве постсоветских государств, предпринимательский средний класс реально не располагал экономическими и, тем более, политическими ресурсами, достаточными для общественного лидерства. Лидирующее положение в статусной пирамиде принадлежало сложившемуся объединенному слою старой и новой номенклатуры и теневого, в значительной мере криминального бизнеса, реально тесно связанного со многими представителями высокопоставленной государственной бюрократии.

Не произошло и формирования демократического порядка координации в его традиционном понимании. Длительное время неотъемлемыми чертами внутри политической жизни в России девяностых являлись откровенный популизм в сочетании с “новым” авторитаризмом, нарушающим правовые и другие нормальные условия предпринимательской деятельности. Наиболее серьезно авторизация государственной политики проявилась на уровне отдельных регионов, руководители которых получили реальную самостоятельную власть в результате “раздачи суверенитетов” как бы на демократической основе. 

В противоположность России реформированная в Китае экономическая модель определенно выдержала испытание временем. Здесь произошла коренная трансформация отношений собственности, что нашло отражение в историческом решении Всекитайского собрания народных представителей в 2002 г. о легализации частной собственности. Приватизация по-китайски носила естественный характер реформы «снизу». Главным образом затронула кооперативные городские и сельcкие предприятия (TVE), гдесобственность перешла в руки внутренних инсайдеров – менеджеров и в меньшей степени работающих и местных администраций [2]. Параллельно состояласьфундаментальная трансформация институтов экономической координации, в первую очередь, выразившаяся в переходе к полноценным ценовым и налоговым рыночным механизмам. 

В ходе рыночных реформ происходили сложные изменения в статусной структуре [3]. Роль рабочего класса существенно ослабла. Одновременно повысился статус административных и управленческих кадров, как и предпринимателей и квалифицированных технократов. Возникла и бизнес-элита, сразу ставшая партнером партийной и государственной элиты. По общепризнанному мнению, все эти перемены не оказывали дестабилизирующего влияния на экономическое развитие, что явно не наблюдалось в России.

Нельзя не признать, что неотъемлемой чертой жизни китайского общества оставалось сохранение абсолютной политической власти в руках коммунистической партии. Вместе с тем наблюдались признаки распространения гражданских свобод и современных культурных ценностей при одновременном ослаблении ортодоксального характера коммунистической идеологии. Демократизация коснулась практически всех звеньев государственного управления. В наибольшей степени она проявилась во введении во многих регионах выборности руководителей местной администрации.

Можно констатировать: в отличие от России и других стран СНГ в Китае сохранился рыночный социалистический уклад как доминирующий, как и доминирующие социалистические институты за границами экономического поля деятельности.Уместно поставить вопрос ребром: в чем причина коренной разницы в судьбе позднего социализма на рубеже девяностых в России и большинстве постсоветских стран, с одной стороны, и в Китае, с другой?

В первую очередь имеет смысл акцентировать внимание на следующем обстоятельстве. В бывшем СССР, как и бывших социалистических европейских странах тенденция тупиковой эволюции, продолжавшаяся на протяжении нескольких десятилетий, приобрела огромную инерционную массу. И, наверно, наиболее существенно этот феномен проявился в существовании мощнейшего номенклатурного слоя, заинтересованного в сохранении сложившегося статус-кво и совсем не заинтересованного в системных институциональных переменах. Как следствие, потребовались грандиозные затраты для преодоления рассогласований между административно-командными институтами и получившими легитимность институтами рыночной экономики и частичной политической демократии.

В то же время в Китае период реального социализма оказался гораздо менее продолжительным. Так, немногим более чем 10-летний период отделяет культурную революцию и осуществление системных институциональных реформ, начатых вернувшимся к власти Дэн Сяо Пином и его единомышленниками уже в 1978 году. Всего через два года после смерти Мао Цзэ Дуна и задолго до попытки кардинального реформирования социализма в Советском Союзе в середине 1980 гг. Рыночное реформирование социализма с китайской спецификой происходило по существу с «чистого листа», будучи не обремененным наличием неформальных буржуазных сил, как в период правления Горбачева [4].

Говоря приземленным языком, бюрократия была молода и просто не успела консолидироваться как социальная сила, способная весомо противодействовать реформам «сверху». Воля руководства партии оставалась высшим законом; велик был и страх перед новым витком массовых репрессий, как в период китайской культурной революции. 

Нельзя не принимать во внимание и следующее обстоятельство. В Китае на момент крушения мировой социалистической системы сохранялось в значительной степени традиционалистское общество. Общество, где крайне важную роль играл крестьянский уклад жизни с очень низкой мобильностью населения.

Коренным образом разное влияние на ход институциональной трансформации в Китае, с одной стороны, и в России и других странах СНГ, с другой, оказал курс обанкротившейся неолиберальной глобализации, проводимого МВФ при поддержке США и всего западного альянса [5].

В Китае последовательно выполнялась стратегия очень неспешной рыночной либерализации, направленная на минимально обременительную адаптацию к глобальным экономическим переменам и достижение максимальной конкурентоспособности национальных производителей на внешних рынках. В результате кризисные пертурбации в ходе мирового экономического развития в конце 90 годов почти не коснулись китайской экономики. Вполне достижимой оказалась и успешная коренная технологическая трансформация в сложившейся «смешанной» институциональной среде, зримо проявившаяся в ускорении внедрения и диффузии передовых технологических инноваций в гражданских рыночных секторах. 

По общепризнанному мнению, в периоды восьмидесятых и девяностых был успешно использован уникальный демографический дивиденд [6]. Огромнейшее увеличение числа занятых в рыночных секторах оказалось одним из драйверов очень высокого экономического роста.     

В то же время состояние окружающей среды не претерпевало улучшения в сравнении с социалистическим прошлым. Негативный эффект климатических изменений определенно прослеживался, но он не оказал значимого влияния на ход экономической трансформации.

Совсем иная новелла – трансформация в России в период девяностых. Здесь несостоятельность импортированных из-за рубежа институтов либерального капитализма по лекалам МВФ было признана властью с большим опозданием только в канун разразившегося разрушительного финансового кризиса в августе 1998 года, по сути ставшего следствием общемирового кризиса 1997-1998 гг. А он выразился в много кратком снижении сырьевых цен и сопутствующим грандиозным ростом невозврата кредитов и невыполнения других долговых обязательств, к чему российская экономика была абсолютно не готова.  

Итогом неолиберального этапа трансформации стало грандиозное снижение ресурсного потенциала национальной экономики; в течение длительного периода рыночного реформирования сохранялось глубоко кризисное состояние большей части производственной сферы, сравнимое только с состоянием экономик западных стран в период «великой депрессии». Как известно, вплоть до кризисных потрясений 1998 года в России имело место явное вымывание высоких технологий и примитивизация технологической базы. 

Кроме того, без всякого преувеличения, огромными оказались издержки, которые в целом принято считать социальными. Они непосредственно проявились в расширении зоны бедности и увеличении ее абсолютного уровня, резком уменьшении средней продолжительности жизни и увеличении распространенности серьезных болезней. 

Очень весомым оказался демографический провал.Он дополнялся неблагоприятными изменениямиокружающей среды во многих регионах и, в конечном счете, сильным ухудшением состояния человеческого капитала.

Исходный период после фиаско курса неолиберальной глобализации в обоих после социалистических странах характеризовался кардинальным усилением государственного вмешательства во всех сферах социальной жизни, особенно экономической. Самое широкое применение нашли известные, называемые кейнсианскими, инструменты государственного регулирования. Среди них особая роль была отведена стимулированию экономической активности посредством направления государственных инвестиций в корпоративный сектори распространения холдинговой формы собственности с государственным участием. Стоит заметить, что эта практика была объективно продиктована общемировым опытом совершенствования институтов корпоративного управления на принципах вертикальной и горизонтальной интеграции ради повышения рыночной конкурентоспособности. 

Фактически была реализована специфическая современная модель национального государственного капитализма. Ее отличительной чертой выступает направление и контроль ключевых производственных потоков со стороны государства именно на капиталистических принципах. В то же время институциональный ареал государственного капитализма оказался ограничен, он дополняется иными институциональными ареалами, в том числе унаследованного социалистического рынка.

В России произошедший институциональный трансформационный переход выразился в двухглавных последствиях. 

Во-первых, деятельность нефтяных и других сырьевых олигополий (монополий) стала объектом жесткого внешнего корпоративного контроля со стороны новой власти. Он выразился в усилении налоговой дисциплины и применении специфических методов государственного вмешательства, сопровождавшегося организационно-кадровыми переменами и ужесточением внутрикорпоративного контроля. Во-вторых, рыночная мощь частных банков резко понизилась, на основных денежных и кредитных рынках стали доминировать федеральные банки и региональные банки с государственным капиталом. Как следствие, был открыт путь для давно потребных широкомасштабных инвестиций в реальные сектора.

По-видимому, наиболее зримая институциональные новация заключалась в совершенствовании институтов корпоративного управления, имевшего весомый позитивный макро эффект. Оно происходило в основном по инициативе руководства корпораций с использованием опыта зарубежного менеджмента. Особо уместно обратить внимание на успешную отладку правовых регламентаций на базе ранее принятых рамочных законов.

Можно констатировать, что в целом утверждение государственно-капиталистического уклада способствовало бурному восстановительному(относительно дореформенного уровня) экономическому росту в середине нулевых. Правда, по всем оценкам в решающей мере он объяснялся ростом цен на нефть и другие сырьевые ресурсы вкупе сбеспрецедентным по масштабу зарубежным кредитованием, в том числе теневым, по низким процентным ставкам.

В свою очередь в Китае становлениегосударственного капитализма как доминантного институционального уклада в период 1995-2003 гг.явилось непосредственным следствием акционирования крупных государственных предприятий (SOE) с привлечением частного капитала, но при сохранении государственного контроля [7]. В дальнейшем осуществлялась целенаправленная реструктуризация, во многих случаях на базе вертикальной интеграции, в секторе SOE, сопровождавшаяся закрытием и распродажей имущества нежизнеспособных предприятий-монстров. По сути дела, государство превратилось в главного капиталиста – распорядителя несметного корпоративного акционерного капитала с участием частных инвесторов, отечественных и иностранных. 

Существенной подпоркой государственного-капиталистического уклада стал выступать и сектор кооперативных предприятий TVE. Следует иметь в виду, что в значительной массе TVE были инкорпорированы в региональные индустриальные кластеры, созданные благодаря государственным инвестициям и контролируемые государственными организациями.

Одновременно кардинально усилилась роль государства и КПК в процессе экономической координации. Фактически официальной стала концепция нового авторитаризма, в соответствии с которой становление рыночных отношений должно вызревать постепенно и под покровительством сильной, то есть по-прежнему авторитарной партийно-государственной власти.

Гигантские SOE, полностью доминировавшие включевых отраслях китайской экономики, выигрывалиот экономии на масштабах и обеспечивали мириады малых и средних предприятий недорогими материалами и полуфабрикатами, создавая для них конкурентные рыночные условия. Экспортный успехКитая во многом объясняется именно низкой стоимостью энергетических ресурсов и основных материалов, производимых SOE.  
Также реализовывались возможности внешнеэкономической экспансии благодаря прямой государственной поддержке и прямому участию государства в корпоративном бизнесе [8]. Таким путем достигались конкурентные преимущества, во всяком случае временные, корпораций с государственным участием в сравнении с обычными частными корпорациями на отдельных рынках.

В рассматриваемый «после либеральный» период также произошли существенные подвижки в статусной структуре. Так, в России уменьшилась бедность, доля среднего класса в составе населения стабилизировалась. Относительно сократилась численность средней буржуазии, чего нельзя сказать о богатой буржуазии. Ее семьи стали предпочитать жить за рубежом, разместив там свой капитал [9]. В то же время в Китае имела место успешная адаптация к занятости в быстро растущем частном секторе и утвердилась статусная пирамида, характеризуемая поляризацией богатых и бедных [10]. 

Вполне объяснимо трансформационный переход к государственному капитализму на экономическом поле сопровождался усилением авторитарного внутри политического курса в обоих странах. Он способствовал, следует признать, достижению экономической стабильности и приемлемого климата для инвесторов, включая иностранных. Параллельно на внешне политической арене вполне объяснимо произошел, окончательно оформившись после событий в Югославии и Ливии, сдвиг в сторону противодействия обоих стран курсу США и НАТО. 

Впрочем, несмотря на произошедшие корневые институциональные перемены, в дальнейшем длительное время сохранялась ситуация неопределенности в отношении окончательной выбора модели экономического развития обоих стран. Критическое значение имело следующее обстоятельство. Китайская и российская экономики были поставлены перед необходимостью адаптации к глобальному капиталистическому порядку, будучи сильно зависимыми от взаимно дополняемых мировых финансовых и сырьевых рынков. В условиях спекулятивного бума капитализация корпоративных секторов в этих странах резко возросла, что в решающей мере коснулось государственных корпораций и корпораций со значительным государственным участием. Их многомиллиардные активы в виде приватизированных пакетов акций были инвестированы в акционерный капитал других корпораций и даже в средства масс-медиа. Как следствие, ряды богатой буржуазии и, в еще большей мере, богатой бюрократии, получающей капитализированные доходы, значительно расширились.  

Но все это происходило до мирового кризиса 2008-2009 гг. После него тенденция роста капитализации корпоративных секторов вскоре ослабла, как и зависимость от мирового фондового рынка и потоков иностранных инвестиций. Ситуация на внутреннем экономическом пространстве принципиально изменилась в плане безоговорочного превращения государства в основного координатора и инвестора при сокращении присутствия иностранного капитала. 

Итог закономерен: в целом тренд институциональной дивергенции в рассматриваемыхпосле социалистических странах сменился на противоположный – тренд конвергенции.

 

2. Настоящий этап после социалистической трансформации.

 

Сразу перейдем к конкретному страноведческому анализу, обратившись к нынешней экономической трансформации Китая. Некоторые исследователи до недавнего времени высказывали мнение о неизбежности полного сближения китайской экономики с существующими экономиками западных стран. По существу они исходили из формальных индикаторов долевого распределения собственности (доли частного капитала в совокупных финансовых активах) и личных доходов (доли доходов богатых семей). Фактически не принимались во внимание распределение собственности в ключевых секторах, как и сами механизмы регулирования движения ресурсов, находящиеся в руках государства и одновременно КПК.

Феномен нынешнего китайского государственного капитализма хорошо представим посредствомпозиционирования институтов собственности и координации.

Как известно, государственно-корпоративный сектор SOE по-прежнему представляет остов много размерной китайской экономики, предопределяя результаты деятельности других секторов и в первую очередь сектора TVE. При этом в целом китайские корпорации до последнего времени в доминирующей части находились в общественной собственности: примерно 60% их активов принадлежит государству, 30% - частным владельцам и 10% - иностранному капиталу [11]. Показательно, что доля общественной собственности прекратила уменьшатся после последнего мирового кризиса 2008-2009.

Вполне очевидно экономическая координация в рамках первенствующего государственно-корпоративного сектора и зависимых от него других секторов осуществляется главным образом с помощью институтов государственного регулирования. В зоне их действия фактически находится и крупный частный капитал, поскольку все известные китайские миллиардеры – владельцы частных корпораций тесно сотрудничают с властью [12].

Неотъемлемой чертой китайской экономической модели выступает также всеобъемлющий контроль со стороны государства банковской системы и финансовых рынков. Экстраординарную координирующую роль в основных отраслях китайской экономики играют огромные китайские государственные (!) банки, лидирующие в мировых рейтингах. Они одновременно служат проводниками монетарной и кредитной политики мощнейшего государства Востока за рубежом.

Из сказанного тем не менее не следует отрицания весомого влияния на экономическую жизнь социалистического наследия. Можно привести весомые свидетельства в пользу сохранения атрибутов рыночного социализма.

Так, общественная собственность на землю и природные ресурсы, представляющая собой сочетание государственной собственности на национальном уроне и коллективной собственности на локальном уровне, гарантирует сельским производителям доступ к земле [13]. Кроме того, государство сейчас повсеместно и жестко контролирует минимальный уровень заработной платы и вознаграждения менеджеров SOE, регулирует цены на повседневные потребительские продукты, следит за выполнением сохраняющихся плановых заданий по многим товарным позициям, особенно в отсталых регионах.

В итоге, каналы независимого использования частного капитала и личного богатства остаются ограниченными. Исходя из упомянутого критерия институционального доминирования, государственно-корпоративный порядок в смычке с социальнорыночным институциональным порядком явно превалируют. Тем самым есть весомые основания утверждать, что экономическая трансформация Китая до настоящего момента происходит в решающей мере по специфической модели симбиоза государственного капитализма и адаптированного рыночного социализма.

Насколько продуктивна сложившаяся корневая институциональная структура с позиции национального экономического прогресса? 

По широко признанному мнению, в настоящийпериод Китай вступил в длительную стадию развития «новой нормальности», когда экономический ростзамедляется and происходит сдвиг от экспортного и инвестиционного драйверов развития к драйверупотребления и повышения качества жизни [14]. Определенно улучшилась макроструктурная и финансовая сбалансированность. 

За последние несколько лет осуществлялась целенаправленная политика, заключающаяся в избавлении от избыточных мощностей и жилищного фонда, максимальном уменьшении необеспеченных кредитов, сокращении производственных издержек и преодолении ресурсных дисбалансов. Она стала прелюдией к начавшемуся реформированию корневых институтов. 

Китай удерживает в целом технологическое лидерство на мировой арене. Высокотехнологичные китайские корпорации занимают первые места по использованию новейших информационных и ряда других технологий, которые будут определять облик экономики двадцатых. Наряду с этим продолжается впечатляющий рост зеленой экономики в рамках региональных кластеров в соответствии с императивами устойчивого развития [15]. Правда, ранее возникшие экологические тромбы не исчезают (как например, в Пекине).

Вместе с тем на пути развития китайской экономики возникли фундаментальные препятствия. Произошло снижение экспортных преимуществ китайского крупного корпоративного сектора, ранее основанных на дешевизне рабочей силы и экономии на масштабах, при сопутствующем замедлениииностранных инвестиций в условиях явного старения населения. Сохраняется и громадный региональный разрыв, особенно проявляющийся на западе страны с его бедным крестьянским населением.

Обозначенные факторы, лимитирующие развитиекитайской экономики, в значительной степени объясняются корневыми институциональными изъянами. В первую очередь над экономическим доминированием и монопольным положением предприятий государственно-корпоративного сектора в приоритетных отраслях благодаря активной поддержке КПК. Сектор SOE в значительной своей части фактически подавляет другие сектора [16]. Особенно это касается частых предприятий, многие из которых до недавнего времени фактически сталкивались с дискриминационным финансовым режимом [17].

Очень весомо проявляется и неблагоприятный эффект «наcлоения» институтов госкапиталистического и рыночно социалистического порядков в основных звеньях китайской экономики. Так, по-прежнему действующие в отношении большинства SOE мягкие бюджетные и кредитные ограничения вкупе с особыми социальными льготами обусловливают сохранение избыточной занятости и низкой по мировым меркам производительности. В большом ряде отраслей по темпу роста она отстает от заработной платы. В свою очередь многие провинциальные кооперативные предприятия оказываются под прессом региональных плановых заданий и надзора со стороны представителей КПК на местах и становятся не конкурентоспособными, даже на внутреннем рынке. И в целом отличительной чертой нынешней китайской экономики выступает постоянный конфликт, «раздвоение» интересов менеджеров корпораций и предприятий, находящихся под государственным контролем.

Определенно неоднозначны результаты статусной трансформации в Китае в период десятых. Грандиозное снижение уровня бедности и сопутствующее повышение социальной мобильности определенно способствовало экономическому прогрессу и росту благосостояния. 

Вместе с тем исследователи справедливо акцентируют внимание на специфике феноменаловушки «средних доходов» большой части занятых, специалистов и квалифицированных рабочих, в Китае. Он проявляется в их низкой заинтересованности в повышении производительности, что серьезно негативно сказывается на результатах экономической трансформации.  

Также, несмотря на некоторое сокращение дифференциации текущих доходов, сохраняется тенденция углубления социального неравенства с точки зрения располагаемого богатства [18]. Она может усилиться и представить системную угрозу в ближайший период диджитализации и распространения трудозамещающих технологий, связанного с увеличением разрыва в заработкахосновного квалифицированного персонала и остальных «вспомогательных» занятых.   

Несомненно, процессы институционального реформирования наталкиваются на политические ограничения, в решающей мере обусловленные не ослабляемой авторитарной властью КПК. Уместно констатировать отсутствие существенных демократических перемен за последнее десятилетие, несмотря на серьезные проявления оппозиционных настроений, прежде всего на локальных выборах. В то же время усиление в настоящий период конфронтации с США и других международных конфликтов диктуетцелесообразность сохранения жесткого политического руководства.

А какова картина институциональной трансформации экономики сегодняшней России?

Структура распределения собственности здесь во многом аналогична, существующей в Китае. Формально доля частной собственности в основных нефинансовых активах (фондах) очень велика (порядка 65%). Однако в значительной своей части она принадлежит крупным корпорациям и их непосредственных партнерам – банкам, в свою очередь в сильной мере контролируемых государственными ведомствами и спец службами. Так, единственным держателем акций военно-промышленных корпораций, по организационно-финансовой форме являющихся холдингами, фактически выступает государство.

Соотношение по степени значимости корневых институтов координации в российской экономике также почти дублирует китайский образец. Институты государственной координации сильно влияют на состояние корпоративного сектора с его огромными государственными/спец служебными активами – безоговорочно ведущего в российской экономике. При этом владельцы мажоритарного пакета акций ряда корпораций – олигархи – полностью лояльны власти (хотя некоторые может быть вынужденно).

Параллельно сохраняются атрибуты социализированной экономики. Фактически имеет место социализация занятости в обширных зонах низко оплачиваемого и малоквалифицированного труда. Во многом она обусловлена необходимостью трудоустройства огромного числа внешних и внутренних мигрантов в относительно благополучных регионах (Московском и ряде других).

В отдельных видах неприбыльной деятельности во многих регионах определенно наблюдается возрождение социалистического коллективного принципа оплаты труда. Одновременно воочию заметна реанимация нравов кумовства и предоставления хорошо оплачиваемых рабочих мест исключительно для «своих» людей в традиции советского времени.

Воспроизводству в рыночных условиях социалистических атрибутов распределения благоприятствуют, по крайней мере, три весомых фактора. Во-первых, невероятная по прежним представлениям доля занятых малоквалифицированным трудом, в частности, в качестве продавцов в самых обычных магазинах и подсобных рабочих в строительстве. Во-вторых, низкая по мировым стандартам оплата квалифицированного персонала, особенно в традиционных рыночных секторах. В-третьих, огромное количество внешних и внутренних мигрантов; вследствие их заинтересованности в любой работе рынки труда кардинально деформируются.

Таким образом, есть весомое основание полагать социализированный рыночный порядок весьма значимым в смешанной российской экономике. Но он функционирует как довесочный, по существу выполняя роль социальной прокладки в условиях неоспоримого первенства государственно-корпоративного порядка. 

В полной аналогии с Китаем можно с уверенностью говорить об утверждении полной рыночной власти крупнейших корпораций. В России наблюдается сверх концентрация крупнейшего корпоративного капитала, уникальная для стран с много размерной экономикой. Так, согласно результатам специального обследования в 2018 году, доля капитала 100 крупнейших российских корпораций в совокупной капитализации фондового рынка составляла почти 90 %, причем в предшествующие периоды она была еще выше [19]. Отечественным монополиям/олигополиям через свои родственные компании (дочерние, внучатые и пр.) принадлежит подавляющая часть капитала всех остальных предприятий. По сути дела, практически все сектора отечественного народного хозяйства находятся в сильной зависимости от крупнейших экономических феодалов, которые в свою очередь жестко «опекаются» властью.

В России просто мизерно число потенциально конкурентоспособных компаний со средним по современным меркам капиталом: доля занятых здесь ниже 3 % [20]. Слабое присутствие современного среднего бизнеса вполне закономерно сопряжено с глубокими диспропорциями в развитии российских регионов, которые сильно усилились за последние несколько лет.

В не меньшей мере сказанное относится к малому бизнесу. Особенно деформирован индивидуальный предпринимательский сектор в обычных, отдаленных от Центра регионах. Здесь деятельность малых предприятий находится под полным контролем провинциальной бюрократии и организаций партии Единая Россия. Местная экономика по существу оказалась в загоне.   

Последствия институционального «наслоения» - смычки государственно-корпоративного и социализированного рыночного укладов в российской экономической жизни также вполне зримы. 

Так, имеет место явная социализация строительной деятельности, осуществляемой за счет государственных (муниципальных) инвестиций. В большом числе случаев экономический эффект этой деятельности весьма эфемерен. Ей сопутствует воспроизводство огромного числа избыточных рабочих мест и просто бесполезная трата ресурсов, приносящая экологический ущерб, в духе социалистической эпохи. 

Наблюдается крайне неблагоприятная динамика производительности труда в большинстве отраслей российской экономики [21, c. 175]. Как свидетельствуют проведенные конкретные исследования, эти процессы в существенной мере объясняют сложившиеся результирующие тенденции - скромный, мало ощутимый и притом в значительной части коричневый экономический рост и происходившее до настоящего момента длительное (4 года подряд) снижение реальных доходов населения.

Приходится констатировать, что независимая предпринимательская инициатива на региональном и локальном уровнях фактически подавлена. По этой причине вполне объяснимо слабое развитие в России зеленой экономики по большинству ее направлений. Также со стороны региональных и местных властей отсутствуют весомые мотивации к разрешению экологических проблем. Неудовлетворительная экологическая обстановка сохраняется во многих районах внутри крупнейших городов (в том числе в Москве) и большом числе промышленных территорий.  

Можно утверждать, что происходящая в России статусная трансформация способствует корневой институциональной стагнации на экономическом поле. Действительно, сложившаяся модель социальной структуры в России определенно представляет собой явную пирамиду. Основная часть граждан – «низы», которым противостоят элитный слой и слой богатой буржуазии при относительно ограниченном среднем классе даже в самом его широком понимании [22]. Как следствие, на потребительских рынках превалирует стандарт полу бедности, а существующие зоны элитного потребления весьма узки.

Имеет место глубокая пролетаризация общества, когда по численности полу бедные слои населения превалируют над другими стратами, в их числе крайне разнородным социальным конгломератом в лице среднего класса. По существу, консервируется ограниченно материальный уровень потребностей большинства российских жителей, не рассчитывающего на достижение высокого уровня благосостояния и качества жизни. Этому большинству глубоко привычна сильная социализация экономической жизни.

Как и в Китае, целенаправленное поддержание политической стабильности, по-видимому, оказывает стагнационное влияние на фундаментальную институциональную трансформацию. В России и в большинстве постсоветских стран, за последнее десятилетие авторизация власти только усилилась при формальном сохранении институтов политической демократии, имплантированных после краха коммунистического блока. А, как известно, функционирование институтов авторитарного управления вполне сочетается с социализацией трудовой деятельности обычных граждан.

Правомерна ли постановка вопроса о грядущем коллапсе существующего институционального остова российской экономики, как это имело место в период неолиберального развития? 

Наверное, нет. Довод очевиден: несмотря на все системные экономические изъяны, до настоящего момента продуцируются институциональные подвижки, позитивно влияющие на вектор экономического развития.

Так, неоспоримы признанные достижения на поприще технологической модернизации экономики, происходящей, необходимо заметить, параллельно выполнению программ создания новых вооружений и военного строительства. На новой технологической базе реализуются масштабные инфраструктурные проекты, полный эффект которых вероятно будет очень весом. Государственно-капиталистическая экономика явно кейнсианского типа оказалась вполне адекватнойдля решения этих амбициозных задач. 

Далеко не исчерпан и потенциал будущего развития сугубо гражданских отраслей российской экономики, оцениваемый при предположении неизменности институциональных среды [23]. Так, в условиях действия западных санкций можно привести много примеров успешного импортозамещения, особенно в отношении инвестиционных товаров. Разительные позитивные перемены имеют место такжев сфере городской экономики в относительно благополучных российских регионах, произошедшие в немалой мере благодаря улучшению институционального механизма реализации инфраструктурных программ и проектов при использовании государственно-частного партнерства.Нельзя обойти вниманием и феномен возникновения новых рынков, в частности, инициированныйиспользованием роботов и технологий искусственного интеллекта.   

Сохранению долговременной стабильности в ходе трансформации российской экономики значимо способствовало частичное преодоление демографического провала, доставшегося в наследство от эпохи позднего социализма и периода девяностых. Правда, в последнее время наблюдается резкое падение рождаемости и сокращение собственного трудоспособного контингента. Однако эта угроза нейтрализуется посредством целенаправленного увеличения притока работающих мигрантов, в основном из близлежащих стран Азии. В отношении же среднесрочной перспективы эффект сокращения трудоспособного контингента вследствие старения населения, вероятно, будет нейтрализован распространением безлюдных и трудосберегающих технологий.

Следует отметить, что ухудшение климатаоказывало в отдельные периоды сильное неблагоприятное воздействие на экономическую деятельность, особенно в аграрном секторе и ряде регионов России. Однако в последний период наблюдается адаптация к климатическим изменениям в немалой мере благодаря целенаправленной государственной политики.

В завершении всего сказанного логично задаться вопросом: сохраняется ли ранее сложившийся тренд конвергенции развития Китая и России?

Ответ не представляется утвердительным, исходя из сопоставления результатов экономической трансформации. Обе национальные экономики объединяет наличие доминирующего государственно-капиталистического или государственно-корпоративного уклада. Однако китайская экономика глубоко реформируется, а российская – нет.     

Заметные признаки дивергенции обнаруживаются при сопоставлении результатов статусной трансформации. В Китае в последние годы происходит увеличение относительной численности среднего класса при некотором сокращении доли крупной буржуазии [24,25]. Определенно этого не наблюдается в России.

В то же время бесспорной остается имманентная близость авторитарных политических режимов в Китае и России, чему особенно способствует их военно-политический союз. К настоящему моменту определенно достигнут военно-стратегический паритет этих стран относительно США и его ближайшихсоюзников.

  

3. Что дальше?

 

Исключительную важность для судьбы после социалистического мира имеет дальнейшей выбор институциональной модели трансформации Китая.

В отношении среднесрочный перспективы развития экономики этой страны потребный ключевой институциональный сдвиг состоит в освобождении корпоративного сектора от государственного диктата и сокращении самого государственного сектора при кардинальном расширении пространства для независимого предпринимательства, особенно инновационного, в соответствии с императивами мировой рыночной конкурентоспособности и адаптации технологического прогресса в период двадцатых. Следуя объективной интерпретацииофициальной позиции [26], в обозримой перспективе доминирование сложившихся институтовгосударственного капитализма не пригодно для Китая. Слишком велики угрозы утраты национальной конкурентоспособности на многих динамично прогрессирующих мировых рынках и одновременно дальнейшего усиления социального неравенства, ставящего под сомнение саму власть КПК.

В наступивший конфронтационный период мирового развития, конечно, было бы неправильным игнорировать возможность осуществления сценария реверсивного движения, во всяком случае частичного, к рыночному социализму девяностых. В первую очередь она связана с унаследованием socialist corevalues и фактической предрасположенностью большинства небогатых китайцев к социалистической идеологии. Вполне понятна и главная политическая подоплека этой альтернативы применительно к настоящему моменту. Она заключается в консервации социальной опоры КПК в лице «пролетариата» - занятых в государственно-корпоративном секторе, что предполагает сохранение для них особых привилегий. 

Уместно констатировать: идея «нового социализма» вызывает скептическое отношение с точки зрения практического воплощения без пропагандистского налета. По мнению большинства экспертов, в случае отказа от намеченного коренного реформирования экономических секторов с государственным участием, усиления партийного вмешательства и директивного планирования при восстановлении прежних атрибутов социалистического распределения Китай ждут потери завоеванных конкурентных позиций на мировой арене. Они неизбежно усугубятся в условиях сохраняющейся жесткой политической конфронтации и развернувшейся торговой войны с США. Тем более, на неопределенное время будут отложены замыслы создания современного общества «сяокан», что обязательно предполагает преодоление региональных диспропорций и экологических тромбов.

В то же время возникают предпосылки для осуществления гораздо более предпочтительногосценария перехода к новой институциональной модели развития взамен нынешней противоречивой модели причудливого симбиоза государственного капитализма и рыночного социализма в Китае. Уместно привести весомые аргументы в пользу высказанного утверждения.

В настоящий момент реально осуществляетсякоренная реформа сектора SOE, направленное на улучшение конкурентной среды [27]. Согласнозаявленным намерениям, эта реформа будет ускорена и углублена. В практическом плане это означает, что стратегическая реструктуризация SOE будетсопровождаться превращением их собственности в смешанную. 

В Китае, судя по заявлениям официальных лиц, намереваются обойтись без фронтальной приватизации в традиционном ее понимании. Предполагается продажа активов SOE главным образом институциональным инвесторам, представляющим уже существующие корпорации холдингового типа со смешанной собственностью. В результате возникнут необходимые условия для утверждение модели смешанной гетерогенной корпоративной собственности. При этом следует ожидать сохранения широкого участия государства как инвестора и акционера, которому выплачивают значительные дивиденды, при параллельном порядковом расширении присутствия иностранных акционеров. В то же время по всем признакам объем инвестиций в деятельность реструктурированных бывших SOE частного некорпоративного капитала окажется заведомо ограниченным. 

В соответствии с намеченными планами также ожидается глубокое институциональное реформирование сектора малых и средних предприятий (SME) [28]. Определен курс на обеспечение жизнеспособности микро бизнеса и ориентирование капитала к большему инвестированию в малые и микро предприятия.

Реформирование институтов собственности призвано быть дополнено целенаправленнымиизменениями структурообразующих институтов координации.

Так, неотъемлемым приоритетом в ходе дальнейшей реструктуризации SOE выступает поддержание уровня производственных мощностей и, конечно, технологического потенциала. По этой причине предполагается усиление особого регулирования фондового и других финансовых рынков с целью нейтрализации спекулятивного движения капитала. Создание необходимых рамочных финансовых и других условий обусловит возможность эффективного функционирования институциональных механизмов корпоративного регулирования, освобожденного от государственного диктата, в отношении реформированного бывшего сектора SOE, где утвердится смешанная форма собственности.

Также вполне достижима поставленная задача реализации долговременно эффективных и транспарентных механизмов налогообложения крупного, среднего и малого бизнеса независимо отформ собственности. При этом намечено расширить охват малых и микро предприятий 50-процентной льготой при исчислении подоходного налога при дополнительном предоставлении кредитных льгот. В случае успеха таких стимулирующих новаций возникнут весомые ожидания устойчиво высокого роста независимого предпринимательства на базе действия механизмов саморегулирования при равноправном сосуществовании с реформированным государственно-корпоративным и обычным корпоративном укладами.

Не менее весомы основания в пользу скорого утверждения новых механизмов регулирования оплаты труда и социальных трансфертов, как и формирования личных доходов и частного богатства на строго правовой основе. В настоящее время, как известно, заработная плата и жалования в секторе SOE стали регулироваться по единообразному принципу. Вероятно вскоре будут имплантированы и налоги на высокие доходы по прогрессивной шкале.

Следует отметить, что в ходе новой фазы реформирования китайской экономики, по-видимому, станет реальным разрешение проблемы дефицита и замены старых кадров в передовых отраслях за счет широкого притока подготовленных сельских мигрантов. Тем самым переход к прогрессивной модели распределения будет связан с преодолением сверх эксплуатации и низкого уровня заработков мигрантов из сельской местности в соответствии с принципами устойчивого развития.

Можно предположить, что несмотря на неблагоприятные внешние обстоятельства, в первую очередь, торговой войны между США и Китаем и предрекаемого глобального финансового кризиса, институциональное реформирование по обозначенным направлениям выразится в фундаментальных системных переменах. На смену противостоящим институтам государственно-капиталистической, частной капиталистической и социализированной собственности придут взаимно дополняющие друг друга институты государственной, корпоративной и индивидуально-групповой (предпринимательской) собственности. Параллельно на экономическом поле будут доминировать относительно равно значимые институты координации: государственного рыночного регулирования, корпоративного регулирования и предпринимательского саморегулирования. При этом кардинально ослабнет внешнее силовое воздействие на экономическую жизнь, в первую очередь со стороны КПК. 

В итоге произойдет системный трансформационный переход, связанный с преодолением противоречивого сосуществования институциональных порядков государственного капитализма и рыночного социализма. Утвердится единообразный корневой институциональный порядок, обеспечивающий дальнейшую поступательную трансформацию национальной экономической системы.

А рамках всей социальной системы будет достигнуто взаимное дополнение - комплиментарность институтов рыночной координации и институтов общественной регуляции взамен их противоборства. Такого рода комплиментарность может быть устойчиво воспроизводимой при условии полного и однозначного разграничения областей действия соответствующих институтов. Из всех реально существующих институциональных моделей такому условию, по-видимому, в наибольшей мере отвечают модели среднего (относительно известных капиталистического и социалистического) пути национального развития - Скандинавская и Малазийская модели [29, 30]. Онихарактеризуются гармоничным сочетанием сугубо рыночных институтов и институтов общества благосостояния для всех.

В случае успеха обозначенного институционального выбора возникнут необходимые условия для устойчивого обще социального прогресса в Китае в наступающий период двадцатых. Прежде всего, произойдет порядковое сокращение дифференциации доходов и богатства в отношении различных социальных страт с учетом ожидаемой демографической динамики. Улучшатся и возможностидля роста зеленой экономики и зеленых нерыночных секторов, обеспечивающих благотворный социальный климат, и нейтрализации неблагоприятных климатических перемен на основе рационального useof natural resources.

Крайне важно, что в ходе трансформации макросоциальной системы по среднему пути, когда альтернативные корневые институты собственности и координации занимают равноценное положение, достижима гарантированная институциональная стабильность. Именно в полной мере выполнение этого условия отвечает императиву неуклонного долгосрочного экономического и обще социального прогресса Китая.

Принципиальное значение имеет также следующее обстоятельство. Одновременное наличие мощных институциональных механизмов, обеспечивающих согласование частных, корпоративных и общественных интересов и инициатив, в полной мере соответствует характеру грандиозных технологических перемен в предстоящий период двадцатых. Судя по опыту Швеции, Норвегии и Сингапура, успешной адаптации к рынкам новейших технологий, в том числе безлюдных и зеленых технологий, благоприятствует именно медианное институциональное устройство экономической и обще социальной системы.   

В случае обще социальной трансформации Китая в сторону среднего пути можно ожидать появления нового поколения предпринимателей с современным образованием и, что еще более важно, утверждение мощной страты технократов, в их числе менеджеров, в условиях ожидаемого бума технологических достижений в период двадцатых. Резонно прогнозировать и распространение постматериалистического сознания и пост материальных ценностей, выражающихся в свободе самовыражения и качестве жизни в рамках существующего социума и окружающей природной среды, среди представителей образованных и достаточно состоятельных страт общества. В контексте сказанного в качестве благоприятного фактора резонно рассматривать и широчайшее распространение буддизма с его гуманистической составляющей в Китае, в свое время инициированное руководителями-интеллектуалами Дэн Сяо Пином и Чжоу Энь Лаем после завершения культурной революции.

Нельзя не обратить внимания на то, что понятие «общество сяокан», то есть «гармоничное общество», является продуктом традиционной китайской философии и культуры. К середине века китайская модель призвана стать адекватной, что зафиксировано в официальных программных документах КПК, именно обществу сяокан, достаточно дифференцированному, с одной стороны, но лишенному острейших политических, социальных и экономических противоречий, - с другой. Это предполагает, что в дальнейшем существенная поляризация богатства, приводящая к разрушительным социальным конфликтам, для китайского общества неприемлема.

В перспективе, хотя и не близкой, вероятным выглядит выполнение прогноза дальнейшей демократизации общества, в ходе которой в конечном итоге произойдет отказ КПК от монополии на власть. Переход к плюралистическому политическому режиму резко расширит возможности согласования интересов разных общественных групп, в первую очередь элиты, среднего и малоимущего слоев. 

В итоге обозначенных экономических, статусных и политических трансформационных перемен возникнут необходимые условия для поступательного обще социального развития Китая. Реализация принципа уравновешивания структурообразующих институциональных порядков очевидно в полной мере отвечает признанным в настоящее время императивам устойчивого развития общества в единстве его основных направлений.  

По единодушному мнению экспертов, выбор Китая будет очень серьезно влиять на дальнейшую корневую институциональную трансформацию в России и других постсоветских странах. Определенно отходу от нынешней модели развития России способствовал бы отказ от расточительного огосударствления экономики и неэффективной занятости в духе советского социализма, который давно официально прокламируется. Требование повышения эффективности рыночной деятельности и особенно инвестиций диктует целесообразность формирования действительно независимого от власти корпоративного сектора. Такому сдвигу однозначно благоприятствует сильное уменьшение весомости государственно-корпоративного сектора в России вследствие коренного снижения относительных мировых сырьевых цен.  

Как и в Китае, вполне реально утверждение в качестве превалирующего корпоративного сектора с гетерогенной смешанной структурой акционерного капитала. Присутствие государства останется значимым, но оно не будет препятствовать инициативам корпоративного бизнеса.   

Также применительно к российской экономике все более возрастает потребность кардинального повышения роли малого и особенно среднего бизнеса и достижения его равноценного положения с другими секторами во всех регионах. Без такого сдвига невозможно столь желаемое ускоренное экономическое развитие многих отсталых российских регионов и, тем более, разрешение их сугубо социальных и экологических проблем.

По всем прогнозам в случае успешной реструктуризации экономики в грядущий период диджитализации начала двадцатых может произойти порядковое увеличение численности хорошо оплачиваемых профессионалов. А это повлечет за собой долгожданный сдвиг в социальной структуре в пользу среднего класса – важнейшей предпосылки для трансформационного перехода вслед за Китаем к более предпочтительной институциональной модели среднего пути национального развития. Крайне важно, что ряды высококвалифицированных профессионалов, технократов и менеджеров пополнят представители молодого поколения. Они не страдают закоренелым лизоблюдством и консерватизмом старшего поколения и, вероятно, будут восприимчивы к опыту прогрессивных институциональных преобразований.  

Вместе с тем сценарий желательного институционального трансформационного перехода применительно к России и зависящим от нее другим постсоветским странам вызывает большие сомнения. В первую очередь по вполне прозрачной причине. Нынешний (именно нынешний) властный истеблишмент в России вполне устраивает сложившееся статус-кво с точки зрения распределения капитала и доходов. Его совершенно не прельщает кардинальное преодоление стандарта полу бедности, как и низкого уровня благосостояния и качества жизни в большей части российских регионов как унаследованных атрибутов советского социализма, следствием чего может стать консолидированный общественный запрос демократизации государственного управления. 

Резонно принимать во внимание также феномен особого консерватизма провинциальной российской бюрократии, продолжающей оставаться коррумпированной по старому «советскому» образцу и бюджетно-социализированной. Ее вполне устраивает сохранение нынешнего государственного курса и его институционального обрамления в виде причудливого сочетания государственного капитализма с социалистической приправой.  

Полу бедным обществом легче управлять; тем более методы такого управления давно и хорошо апробированы. Особенно успешно осуществляется целенаправленное оглупление малоимущих слоев населения, в их числе молодежи, с помощью средств массовой информации, фактически монополизированных властью.

Неправомерно было бы полностью исключать и возможность новой приватизации корпоративного сектора в соответствии с частными интересами его менеджмента, остающейся сверхбогатой буржуазии и, конечно, властного истеблишмента. Тогда произойдет коренной сдвиг в сторону капиталистического развития неоконсервативного типа по нынешнему американскому образцу. 

Даже в частичной мере реализация такого сценария институциональной трансформации в России станет еще одним наглядным подтверждением хорошо известной коллизии. Фактор властной силы, с учетом наличия военно-политической мощи для предотвращения внешнего вмешательства, может подавлять факторы целесообразных институциональных изменений, исходя из критериев экономического и социального прогресса в русле устойчивого развития.

 

* * *

Уместно сформулировать три основных вывода, следующих из нашего изыскания.

Первый вывод. В период после мирового кризиса 2008-2009 гг., поставившего под сомнение жизнеспособность современного капитализма, тренд институциональной дивергенции в большей части после социалистического мира сменился на противоположный – тренд институциональной конвергенции.

Второй вывод. Институциональная после социалистическая трансформация в Китае и Россиипродолжается по модели симбиоза государственного капитализма и социального рынка, адаптированной к внешней среде.

Третий вывод, который следует считать гипотетическим. Потребному долгосрочному прогрессу в рассматриваемых странах отвечал бы трансформационный переход к институциональной модели среднего пути. В предстоящей перспективе он представляется реально достижимым в Китае. В то же время в России такая институциональная метаморфоза представляется сомнительной в силу лимитирующих над экономических факторов.

 

Источники:

 

[1] Мартынов А.В. Системная трансформация экономики и общества. М.: Ленанд, 2016.

[2] Naughton, B. 2007. The Chinese economy. Transitions and Growth. Cambridge, Massachusetts. The MIT Press.

[3] Bian, Y. 2002. Chinese social stratification and social mobility. Annual Reviews of Sociology. 2002. 28:91–116.

[4] Chow, G. 1985. Chinese economy. New York: Harper&Row.

[5] Валлерстайн И. После либерализма. М.: УРСС, 2003. 

[6] Cai, F. and Wang, D. 2005. China’s Demographic Transition: Implications for Growth, in Garnaut and Song (eds). The China Boom and Its Discontents. Canberra: Asia Pacific Press. 

[7] Chavance, B. 2017. Ownership Transformation and System Change in China. Revue de la Régulation - Capitalisme, institutions, pouvoirs, Association Recherche et Régulation, vol. 21.

[8] Kurlantzick, J. 2016. State Capitalism: How the Return of Statism is Transforming the World. New York: Oxford. University Press.

[9] Novokmet, F., Piketty, T. and Zucman, G. 2017. From Soviets to Oligarchs: Inequality and Property in Russia, 1995-2016. NBER working paper 23712.

[10] Lin, T. and Wu, X. 2009. The transformation of the Chinese class structure, 1978-2005. Social Transformations in Chinese Societies 5: 81-116.

[11] Piketty, T., Li, Y. and Zucman, G. 2017. Capital Accumulation, Private Property and Rising Inequality in China, 1978-2015. NBER Working Paper No. 23368.

[12] Cendrowski, Scott. 2016. China’s Global 500 companies are bigger than ever - and mostly state-owned. Fortune, July 22.

[13] Long, Z., Herrera, R., and Andréani, T. 2018. On the Nature of the Chinese Economic System. Monthly Review. New York.

[14] China systematic country diagnostic. 2017. Wash., DC: World Bank.

[15] Weng, Q., Xu, H., and Ji, Y. 2018. Growing a green economy in China inIOP Conference Series: Earth and Environmental Science. 121(5):052082.

[16] Batson, A. 2016. The state sector’s new clothes. China Economic Quarterly. V. 20, No. 2.

[17] China's Financial Repression: Symptoms, Consequences and Causes.  CBS Open Journals. Available online: https://rauli.cbs.dk/index.php/cjas/article/viewFile/.../6152

[18] World Inequality Report 2018. Paris. World inequality lab. Available online: https://wir2018.wid.world

[19] Российские крупнейшие компании по капитализации –2018. 2018. Москва. РИА. Онлайн: https://riarating.ru > 20180130

[20] Сектор малого и среднего предпринимательства: Россия и Мир.  Институт экономического роста. М., 2018.  Онлайн: http://stolypin.institute/wp-content/uploads/2018/07/issledovanie-ier-msp-27.07.18.pdf

[21] Российский статистический ежегодник. 2017; 2018. Moscow. Росстат. С. 115. Онлайн: http://gks.ru > doc-2017 > year > year17; http://gks.ru > doc-2018 > year > year18

[22] Тихонова Н.Е. Социальная структура России: теория иреальность. М.: Новый хронограф. 2014.

[23] Russia’s economy: Preserving stability; Doubling growth; Halving poverty. How? 2018. Russia economic report #40. Wash., DC: World Bank.

[24] Wu X. 2018. Inequality and Social Stratification in Post-socialist China. Annual Review of Sociology 3(1): 3-31.

[25] Martin, W. 2019. These are richest billionaires. Business insider. March. Available online: https://businessinsider.com

[26] Доклад Си Цзиньпина на 19 съезде КПК. Онлайн: ukros.ru >uploads > 2017/11 > 1,pdf

[27] Song, L. 2018. State-owned enterprise reform in China: Past, present and prospects. // China’s 40 years of reform and development 1978–2018. Canberra: ANU Press.

[28] Tax Reforms Will Strengthen Support for SME’s in 2018: Ministry of Finance. 2018. China Banking News. March 7.

[29] Barth, E., Moene, K.O. and Willumsen, K. 2014. The Scandinavian model - An interpretation. Journal of Public Economics 117, p. 60–72.

[30] New economic model for Malaysia. 2010. Putrajaya. Prime’s Ministrer’s Office of Malaysia. Available online: http://pmo.gov.my > NEM_Report_I

 

Martynov A.V.

(Institute of economics RAS)

 

After socialist institutional transformation in Russia and China: 

past, present, future.

 

Proceeding from the performed analysis, the trend of the institutional divergence between Russia and China considered in the nineties changed in the further period to the opposite — the trend of convergence. A unifying feature of the economies of both countries concludes in the combination of the prevailing institutions of state capitalism with the attributes of market socialism or a socialized market.

According to the author’s argument, in the case of the success of further China reforms the required long-term national progress would correspond to the economic and overall social transformation along the middle path institutional model. At the same time, the scenario of a desirable institutional transformational transition in relation to Russia seems doubtful.

Key words: after socialist countries, state capitalism, convergence, middle way

 

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован